Он достал ключи от наручников, бросил их на стол перед Дмитрием. Звон металла прозвучал как выстрел.
— Я оформляю вам подписку о невыезде. До суда гуляете на свободе. Завтра же с утра идите в ЦНАП, подавайте документы, пока Горбатов в больнице, а его юрист в шоке и не успел отозвать доверенности. Мне нужно, чтобы этот шум утих. Если дома вернутся владельцам, у меня будет шанс списать часть обвинений на деятельное раскаяние и примирение сторон.
Громов наклонился вперед, его лицо стало жестким:
— Но учти, Соколов, если ты исчезнешь или попытаешься меня кинуть, я тебя из-под земли достану. Дело о нападении никуда не делось, оно просто лежит у меня в столе. Понял?
— Понял, — кивнул Дмитрий, растирая затекшие запястья, когда наручники упали на стол. — Мы сделаем все по закону.
Они вышли из отделения глубоко за полночь. Воздух казался сладким от свободы, хотя пах мокрым асфальтом и бензином. Документы у Саньки. Горбатов без сознания. Полиция на его стороне — большая проблема. Но игра еще не окончена.
Горбатов поднимался с пола медленно, держась за разбитый нос. Кровь текла между пальцами, капала на белую рубашку, оставляя бурые пятна. Лицо опухло, один глаз уже наплывал синяком, щека разбита.
Он оперся о край стола, пальцы соскользнули по гладкой поверхности, оставив красный след. Выпрямился, покачнулся, посмотрел на Громова у дверей мутным, остекленевшим взглядом.
— Задержи их, — выдохнул он через стиснутые зубы, голос хриплый. — Они ворвались. Напали на меня и моих людей. Видишь, что наделали?
Громов стоял в дверях, рука на кобуре, лицо каменное. Кивнул подчиненным, коротко, по-служебному. Двое полицейских в форме шагнули вперед, подошвы скрипнули по линолеуму. Руки потянулись к наручникам на поясах.
— Стойте, — Дмитрий поднял руку ладонью вперед. Достал из кармана куртки телефон, запасной, тот, что дал Санька перед операцией. Маленький, дешевый, с царапинами на экране, но с хорошим диктофоном. Включил экран, яркий свет полоснул по лицам. Повернул к Громову, показывая.
— Запись разговора, — сказал он спокойно, отчетливо разделяя слова. — Горбатов требует полмиллиона гривен. Предлагает работать на него годами. Угрожает родителям. Все записано. Каждое слово, каждая пауза.
Нажал кнопку воспроизведения. Тишина, потом из динамика донесся голос Горбатова, узнаваемый, грубоватый: «Полмиллиона гривен. Плюс извинения перед всеми моими людьми. Публично. На площади, чтобы весь поселок видел».
Громов остановился на полпути. Посмотрел на Горбатова, тот смотрел в пол, вытирал кровь. Потом на телефон в руке Дмитрия.
— Это ничего не доказывает, — Горбатов вытер кровь тыльной стороной ладони, размазал по подбородку. — Просто договаривались о компенсации ущерба. За машину мою сожженную. За людей избитых.
— Еще есть, — Дмитрий пролистал записи в телефоне, нашел вторую, включил громче.
Голос Горбатова звучал увереннее, спокойнее, без напряжения: «Судья у нас адекватный. Понимает, кто прав, кто виноват. Все под контролем. Давно работаем вместе».
Тишина в кабинете стала плотной, осязаемой. Где-то внизу хлопнула дверь машины, глухо, далеко. Ветер шумел за окном, тряс голые ветки деревьев.
Дмитрий достал из сумки Саньки телефон — чужой, с разбитым экраном и царапинами по всему корпусу. Нашли его в доме одного из охранников Горбатова, когда собирали доказательства ночью.
— Телефон Сереги, вашего охранника, — пояснил он, разблокировал одним движением, пароля не было. — Переписки с подставными покупателями. Как они выигрывают дома на аукционах. Кто сколько получает за участие в спектакле. Кто организует торги, кто подписывает бумаги. Все здесь, каждое сообщение с датами.
Развернул экран к Громову: там десятки сообщений, скриншоты банковских переводов, фотографии договоров, суммы в цифрах и буквах. Санька высыпал на стол стопку бумаг из сумки. Шелест, как осенние листья под ногами. Пыль поднялась в воздух, закружилась в свете лампы.
Пять расписок от разных семей. Дмитрий разложил их веером по столу, как карты в покере. Соколовы, Петровы, Кравцова, еще двое.
— Смотрите внимательно, одинаковая схема везде. Мелкий шрифт внизу, почти не читается. Проценты — 20 процентов в месяц. Невозможные условия для возврата. Классическая ловушка для людей в беде.
Громов наклонился над столом, читал молча. Водил пальцем по строчкам, губы шевелились. Лицо каменное, но глаза бегали по бумагам быстро, нервно.
— Это называется мошенничество, — Дмитрий говорил четко, как учитель перед классом. — Статья 190 Уголовного кодекса Украины. В особо крупных размерах, группой лиц. От пяти до двенадцати лет лишения свободы. Плюс подкуп судей.
Горбатов побледнел под кровью на лице. Опустился на стул, вытер лицо рукой, размазал кровь по щеке. Дмитрий повернулся к Громову, посмотрел прямо в глаза.
— А для вас, — продолжил он тише, но отчетливее, — статья 364. Злоупотребление властью или служебным положением. Покровительство преступной деятельности. Года три точно дадут, может больше.
Громов сглотнул, кадык дернулся на шее. Посмотрел на Горбатова, потом на своих подчиненных. Те стояли у двери, растерянные, переминались с ноги на ногу.
— Валера, — сказал Громов жестко, поворачиваясь к Горбатову. — Договаривайся с парнем. Это уже не игры в бизнес.
Горбатов сидел, глядя в пол. Кровь капала на линолеум, кап-кап-кап. Ритмично, как метроном.
— Что ты хочешь? — выдавил он наконец, не поднимая головы.
— Три дома, — Дмитрий перечислял на пальцах. — Соколовы, Петровы, Кравцова. Возвращаешь полностью, с документами. Плюс деньги, которые люди уже отдали, все до копейки, каждую гривну.
Горбатов молчал. Секунд тридцать. Может, минуту, время растянулось. За окном проехала машина, фары полоснули по стене.
— Договорились, — кивнул Горбатов, не поднимая глаз с пола.
— Нужно оформить письменно, — Громов достал телефон из кармана. — Чтобы без вопросов потом, без отмазок.
Горбатов набрал номер, прижал телефон к уху, рука дрожала…
Обсуждение закрыто.