Когда Илья бывал дома, но уже слишком ослабел, чтобы играть или даже поднять головку, Макс сворачивался калачиком на полу у его кроватки. Он клал свою тяжелую голову на нижний край, словно лично оберегал малыша от всех бед этого мира.
Но когда в ту последнюю ночь приехала «скорая», раскрасив улицу красными и белыми огнями, Максу не позволили поехать следом. Он погнался за ней, мчался так быстро, как только мог, по улице, пока машина не завернула за угол и не исчезла.
Затем он пришел к больнице и просидел у автоматических стеклянных дверей три долгих дня. Он ждал.
Никто не мог убедить его покинуть свой пост. Ни охранники, ни медсестры, выносившие ему воду. Шел дождь, дул ветер, машины подъезжали и отъезжали, но Макс оставался. Его глаза были прикованы к этим дверям в надежде, что они наконец откроются и для него.
И наконец, они открылись.
Мать Ильи, Анна, умоляла доктора.
— Пожалуйста, — просила она охрипшим голосом, — только один, последний раз. Он ждет его. Он знает.
Доктор Петренко после долгой паузы тяжело вздохнул и тихо кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Впускайте его.
Теперь, в этой тихой палате, настал тот самый момент, которого Макс так долго ждал.
Макс поднял большую лапу и осторожно положил ее на край одеяльца Ильи. Его уши дернулись, а темные глаза, казалось, потеплели. Он издал тихий, низкий скулящий звук, настолько полный любви и горя, что он разбил сердце каждому, кто был в комнате.
А потом случилось нечто невероятное.
Кардиомонитор, который часами регистрировал замедляющийся, слабеющий ритм, внезапно выровнялся. Слабый звуковой сигнал стал громче, отчетливее.
Медсестра, уставившись на экран, недоверчиво прошептала:
Обсуждение закрыто.