Жизнь в таких деревнях идет своим ходом, медленно, немного на отшибе от всего, что происходит в мире. Здесь знают всех соседей по имени, сплетничают не со злобы, а от скуки, и помогают друг другу не потому, что хотят, а потому, что иначе нельзя. Дом Николая Громова стоял на краю деревни, у самого поля.
Большой дом, пятистенок, с высокими воротами и длинным двором, где когда-то все кипело: коровы, свиньи, куры, трактор, культиватор, запах навоза и свежего сена, голоса, смех, собачий лай. Забор теперь покосился в двух местах, одна доска совсем выпала, и никто ее не вставлял. Ставня на правом окне болталась на одной петле и в ветер хлопала, как удар ладонью.
Во дворе под навесом стояла техника: старый трактор, культиватор, еще какое-то железо, накрытое брезентом, задубевшим от мороза. Ржавчина шла по углам. Снег во дворе никто не чистил, только тропка протоптана от ворот до крыльца, узкая, на одного человека.
Внутри дом был живой, в том смысле, что там горело электричество и не промерзли трубы. Николай следил за этим машинально, по привычке, как следят за дыханием, не думая, но не больше. На кухне стояла посуда, не грязная в раковине, а просто не расставленная по местам, брошенная как попало.
На столе — следы недавней еды, хлебные крошки, пятно от кружки. В большой комнате на диване лежал плед, под диваном — тапочки, женские тапочки, старые, поношенные, с загнутыми задниками. Николай их не убирал уже полтора года.
На полке у окна стояла кружка. Белая, с нарисованным котом, смешным, рыжим, с большими глазами — не Николаева кружка. Он пил из другой, большой, безо всяких котов.
Эту не снимал с полки и не прятал, просто стояла. В дальней комнате, куда он почти не заходил, на комоде лежала коробка, картонная, из-под обуви, перевязанная тесемкой. В ней были распашонки, маленькие, желтые и белые, еще с магазинными этикетками, пинетки, погремушка.
Все куплено заранее, с запасом, как покупают, когда очень ждут и очень верят, что все будет хорошо. Ничего хорошего не вышло. Марина умерла в конце февраля, полтора года назад.
Роддом был в райцентре, сорок километров нормальной дороги, а в ту ночь дорогу намело так, что скорая застряла на полпути. Врачи потом говорили разное, Николай не слушал. Он стоял в коридоре больницы, куда каким-то чудом все-таки добрался, и смотрел в белую стену, и врачи говорили, а он не слышал.
Мальчик родился живым, но ненадолго, всего на семь минут. Николай его не видел. После этого он распродал скот. Не сразу, сначала просто перестал за ним ухаживать, и сосед Петрович, хороший мужик, забрал коров, пока они совсем не пропали.
Потом свиней не стало, потом кур. Ферма опустела за три месяца. Поля в то лето заросли, он не выехал в поле ни разу.
Пить он начал не сразу: сначала просто сидел, потом стал выходить ночью во двор и смотреть на небо. Потом однажды взял бутылку, и она помогла забыться. Ненадолго, часа на три, но все-таки.
На три часа не надо было ни о чем думать, это казалось достаточным. Полтора года прошло. Он выглядел на все пятьдесят: обросший, серый, с трясущимися по утрам руками.
Соседи здоровались, он отвечал. Иногда молча чинил соседский забор, не потому, что просили, а потому, что руки помнили, как это делается, и иногда лучше было дать им что-нибудь сделать. Бродячего пса Бурьяна кормил каждый вечер, выносил ему то, что сам не доел.
Бурьян жил под воротами и вилял хвостом. Это было, пожалуй, самое живое, что происходило во дворе Громова уже очень давно. Женщина, которую он впустил, стояла посреди кухни и не знала, куда встать.
Точнее, знала, что не надо ничего трогать без разрешения, и просто держала ребенка, а ребенок, почуяв тепло, начал медленно просыпаться, пошевелился, пискнул что-то неразборчивое и снова затих. Николай открыл шкаф, вытащил старый плед, который лежал там с осени, чистый, и протянул молча. Женщина взяла.
Завернула девочку плотнее.
— Чай будешь?
