— На кабине было написано. Красным, буквы крупные. Я плохо запомнила. Мы были… — она остановилась. — Я запомнила, что он немолодой. Усатый. Он дал Соне шоколадку.
— Это уже что-то, — сказал Андрей Викторович. — Попробуем найти. Плюс место жительства ребенка. Если вы пропишете их здесь, это дает суду основания рассматривать это место как постоянное.
Николай сказал:
— Пропишу. Я уже решил.
Юрист кивнул:
— Тогда начинаем. Первый шаг — заявление на развод. Одновременно — заявление об определении места жительства ребенка. Подаем в суд по месту жительства ответчика или по вашему месту жительства. Выбираем, где выгоднее.
— По-нашему, — сказал Николай.
Алина посмотрела на него.
— По-нашему, — подтвердила она.
По дороге домой они молчали. Не тяжело. Просто каждый думал о своем. Уже на подъезде к деревне Алина сказала:
— Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю, — сказал Николай.
— Это не из жалости?
Он помолчал. Смотрел на дорогу:
— Нет, — сказал он. — Не из жалости.
Она не стала переспрашивать. Отвернулась к окну. За стеклом плыли поля. Снег уже оседал, и кое-где из-под него проглядывала темная земля, живая, готовая к весне.
Когда приехали домой, у ворот их ждал Бурьян. Завилял хвостом, запрыгал. Соня, которую они забрали от Нины по пути, кинулась к нему с радостным криком. Бурьян завалился на бок и подставил пузо.
Все было почти нормально. Почти. Потому что где-то там, в городе, шли приготовления к суду, и это было не страшно, но серьезно. Николай это понимал. Алина тоже.
Той ночью Николай не спал. Не из-за тревоги. Просто лежал и думал. Думал о том, как все вышло. Полтора года он жил здесь один, и жизнь его была пустой. Не страшной, не трагической в каждый конкретный день, а именно пустой. Как пустой дом. Стены стоят, крыша не течет, а внутри ничего. Пусто.
Потом постучали в дверь. Он встал, пошел на кухню. Алина сидела за столом с кружкой. Не спала тоже. Увидела его, не удивилась. Встала, поставила чайник, он сел за стол. Она налила ему чай и снова села напротив.
— Я долго думал, — сказал он. — Мне кажется, она бы не хотела, чтобы я так жил.
Алина знала. Он о Марине. Не переспросила.
— Я думаю, она бы хотела, чтобы ты был счастлив, — сказала она тихо.
— Ты помогла мне вспомнить, как это — жить. По-настоящему жить.
Помолчали.
— Я не знаю, как это правильно говорить, — сказал он. — Я давно не говорил.
— Ты хорошо говоришь, — ответила Алина.
Он положил руку на стол, просто так, рядом с ее рукой. Она посмотрела на его руку. Потом накрыла ее своей. Сидели так, в тишине, и чайник остывал на плите, и за окном была весенняя ночь, уже не январская, другая, с запахом снега и оттаявшей земли. Не надо было ничего говорить. Все важное уже было сказано.
Через несколько дней Соня застала Николая за завтраком одного. Она вошла в кухню, в пижаме, с лошадкой-Ромашкой подмышкой, со всклоченными после сна волосами. Встала рядом с ним. Посмотрела на него серьезно, потом сказала:
