Стук был такой тихий, что Николай сначала решил: ветер. Январский ветер в Краснополье умел всякое: и завывать в трубе так, что казалось, будто кто-то плачет на чердаке, и дергать ставни, и швырять снег в стекла горстями, точно нарочно. Николай сидел за столом и не смотрел в телевизор, хотя тот бормотал что-то про погоду в регионах.
Початая бутылка стояла перед ним, хлеб засох еще с обеда. На улице мела метель, серьезная, неигрушечная, с воем и тьмой, какая в конце января бывает раз в несколько лет. Стук повторился.
Не ветер. Ветер так не стучит — ровно, настойчиво, как будто человек знает, что его не слышат, но все равно не уходит. Николай встал не сразу.
Сначала посмотрел на бутылку, потом на дверь, потом снова на бутылку. Потом все-таки встал, накинул телогрейку прямо на майку и пошел открывать. В сенях было холодно: он давно перестал следить, чтобы там держалось тепло.
Дверь он открыл и не сразу понял, что видит. На пороге стояла женщина, молодая, в домашней кофте, тонкой, вязаной, для дома, не для улицы. На ногах — тапочки, мокрые насквозь, из которых торчали посиневшие пальцы.
На руках она держала ребенка, девочку лет четырех, завернутую в эту же кофту, так что сама женщина стояла перед январской метелью почти нараспашку. Девочка спала или, скорее, провалилась в тот сон, в который проваливаются совсем маленькие, когда силы кончились и тело само решает отключиться. Женщина смотрела на Николая.
Губы у нее были не просто синие, они были цвета неба перед грозой, и она явно уже не чувствовала ни губ, ни щек, ни рук. Но стояла прямо, не плакала. Выплакала все раньше, это было видно по глазам — сухим, потемневшим, с каким-то уже неживым спокойствием внутри.
— Простите, — сказала она тихо. Голос был ровный, только слегка ломался на согласных, потому что зубы все равно стучали, как ни держись. — Нам негде ночевать. Я не прошу денег, пустите просто в тепло.
Николай смотрел на нее секунды три, потом на девочку, потом снова на нее, потом молча посторонился. Женщина переступила порог, не кинулась внутрь, не заторопилась, а вошла с достоинством, прижимая ребенка, как будто это был ее собственный дом, и она просто вернулась с улицы. Николай закрыл дверь, метель за ней осталась снаружи.
Деревня Краснополье стояла в стороне от большой дороги, километрах в трех по проселку, который зимой чистили через раз. Домов в ней было чуть меньше сорока, из которых постоянно жилых — едва двадцать. Остальные — дачники, что наезжали летом, да заколоченные окна тех, кто уехал и не вернулся…
