Что было бы, если бы она в тот роковой вечер просто нашла в себе силы держать свой длинный, злой язык за крепко стиснутыми зубами и не портить окружающим людям последние часы их долгого, утомительного перелета? Страшное, отрезвляющее осознание собственной, невыразимой душевной низости обрушилось на ее хрупкие плечи тяжелой, гранитной каменной глыбой, заставив эту железную, не знающую жалости леди впервые за многие, долгие годы успешной карьеры буквально сгорать от жгучего, парализующего стыда за свои отвратительные действия.
Безучастно наблюдая за тем, как медленно поднимающееся утреннее солнце красиво рисует длинные, причудливые тени на дорогом паркетном полу, она твердо и безоговорочно решила для себя, что одних лишь пустых, ничего не значащих словесных сожалений в этой ситуации будет катастрофически мало.
Ей было абсолютно, физически жизненно необходимо совершить хоть какой-то реальный, значимый поступок, чтобы попытаться хоть немного искупить свою чудовищную, непростительную ошибку, тяжелым могильным камнем лежащую на ее неспокойной совести. Потрясенная дама абсолютно неподвижно, словно безжизненная каменная статуя, сидела в своем глубоком, мягком кресле, совершенно не обращая никакого внимания на настойчиво разрывающийся по рабочим делам телефон, и раз за разом, как заезженную пластинку, прокручивала в уме все гнусные детали того перелета.
Все те глупые, злые и совершенно необоснованные фразы, бездумно брошенные ею в порыве глупого раздражения, теперь тысячекратно впивались в ее собственное, кровоточащее сердце острыми, безжалостными осколками битого, грязного стекла, заставляя корчиться от невыносимой моральной боли и отвращения к самой себе.
Та поразительная, несокрушимая, поистине стальная выдержка уставшего военного и его тихое, непоколебимое внутреннее достоинство создавали теперь в ее воспаленных воспоминаниях совершенно разительный, чудовищный контраст с ее собственным, истеричным базарным поведением, абсолютно недостойным воспитанного человека. С
воими крупно дрожащими, ледяными руками она снова и снова, словно находясь под действием сильного гипноза, пролистывала на экране злополучную статью, жадно вчитываясь в каждое напечатанное слово, пытающееся хоть как-то передать масштаб случившейся с этими парнями трагедии.
Черно-белая фотография скорбящего Михаила, застывшего в последнем почетном карауле у наглухо закрытого цинкового гроба, намертво, словно раскаленным клеймом, отпечаталась на самой глубокой подкорке ее воспаленного, мечущегося в поисках выхода сознания, не давая ей ни минуты заслуженного покоя.
Его мужественное, волевое лицо на этом страшном снимке было невероятно, пугающе суровым, но в потемневших глазах непрестанно плескался целый океан невыразимой, звериной боли, который просто физически невозможно достоверно описать никакими, даже самыми талантливыми человеческими словами.
Раздавленная всем этим свалившимся на нее тяжелым грузом осознания, дама окончательно, безвольно сдалась под тяжестью собственных грехов и громко, навзрыд разрыдалась в голос на всю пустую кухню, отчаянно захлебываясь горючими слезами самого горького, но очищающего душу раскаяния. В ее затуманенной слезами памяти вдруг очень отчетливо всплыли старые, полузабытые истории ее покойного деда-ветерана о настоящем, святом фронтовом братстве и о том, на какие немыслимые, героические жертвы добровольно шли советские люди ради спасения жизней своих верных сослуживцев.
И вот, спустя столько долгих, абсолютно мирных и сытых лет, она лично, своими собственными ухоженными руками посмела так публично и жестоко унизить невероятно достойного человека, который только что вернулся из настоящего земного пекла с самым страшным грузом на своих могучих плечах.
Ее мятущийся, измученный чувством вины разум снова и снова, по спирали возвращался к ее собственной, незаживающей личной трагедии, которая, как оказалось сегодня, так и не зажила до конца, лишь трусливо спрятавшись за толстым слоем цинизма и напускной жизненной успешности.
Она вдруг очень ясно и болезненно вспомнила, как в самые первые, страшные месяцы своей безграничной скорби по брату однажды грубо сорвала накопившуюся злость на совершенно ни в чем не повинном, юном продавце в обычном супермаркете, накричав на него из-за сущих пустяков.
Тот давний, некрасивый эмоциональный срыв огромным, невероятно тяжелым камнем лежал на ее больной совести все эти долгие годы, наглядно доказывая самой себе, как подозрительно легко любая глубокая душевная боль непредсказуемо трансформируется в откровенную, слепую человеческую жестокость по отношению к невинным.
И вот теперь, спустя столько лет, эта мерзкая, поучительная история вновь повторилась в ее жизни, только в этот раз в еще более уродливой, гротескной и совершенно непростительной форме, от которой не было ни единого шанса как-то легко отмыться или придумать себе оправдание. Только в этот злополучный раз ее случайной, беззащитной жертвой стал по-настоящему великий человек, чья светлая душа и без того была безжалостно разорвана в мелкие клочья страшной войной и чудовищной потерей самого близкого на всем белом свете друга.
Теперь она кристально ясно, без всяких спасительных иллюзий поняла, что его потрясающее молчание на борту того лайнера было неоспоримым признаком колоссальной, недосягаемой для нее внутренней силы и мудрости, а вовсе не проявлением трусости или какой-то моральной слабости перед хамоватой женщиной.
Он просто, как умный и взрослый человек, не стал тратить свою и без того иссякшую жизненную энергию на дешевый, бессмысленный скандал, молчаливо подарив ей бесценный урок невероятного великодушия, которого она, объективно говоря, тогда совершенно не заслуживала своим поведением. Идея как можно скорее найти этого героя и лично, глядя в его уставшие глаза, попросить у него искреннего прощения казалась ей сейчас единственно верной, спасительной мыслью, но осуществить эту задумку на практике было невероятно, катастрофически сложно и почти нереально…
