«Могу ли я прямо сейчас предложить вам горячий черный чай или, возможно, свежесваренный кофе для поддержания тонуса в полете?» — абсолютно ровным, лишенным каких-либо негативных эмоций тоном спросила бортпроводница, мастерски проигнорировав очередной гнусный выпад в сторону пассажира.
«Налейте мне крепкий черный кофе, и чтобы абсолютно без всяких ваших дешевых, искусственных добавок!» — грубо рявкнула раскрасневшаяся от злости женщина, будучи крайне раздосадованной полным отсутствием ожидаемой ею бурной реакции на свой тщательно срежиссированный перфоманс. Тем временем невозмутимый мужчина в военной форме вежливо попросил налить ему всего лишь один пластиковый стакан простой негазированной воды и при этом невероятно искренне, с неподдельной теплотой в глазах улыбнулся уставшей за смену девушке.
«Премного благодарю вас за вашу чуткую заботу», — вежливо произнес он приятным, на удивление мягким, но в то же время невероятно уверенным, глубоким баритоном, который разительно контрастировал с его откровенно суровой, брутальной внешностью.
Анна с нескрываемым, огромным облегчением радостно улыбнулась ему в ответ, искренне радуясь этой крошечной капле нормальной, человеческой адекватности посреди развернувшегося вокруг нее сюрреалистичного, выматывающего театра бесконечного абсурда. Однако неумолимое время шло, а с каждой новой, монотонной минутой ночного полета неуравновешенная женщина продолжала безудержно сыпать в пустое пространство завуалированными, токсичными оскорблениями, которые с каждым разом становились все более дерзкими, громкими и резкими.
Раздраженная пассажирка громко и безапелляционно критиковала буквально всё, до чего только могла дотянуться: от якобы невыносимой, удушающей температуры воздуха в салоне до отвратительного, по ее авторитетному мнению, вкуса предложенных ей прохладительных напитков.
Абсолютно каждая, даже самая пустяковая ее жалоба являлась тонко продуманной, скрытой психологической атакой, нацеленной исключительно на сидящего неподалеку невозмутимого соседа в оливковой форме, посмевшего нарушить ее покой одним своим видом. Люди, вынужденно находящиеся вокруг эпицентра этого непрекращающегося скандала, откровенно и молча страдали от этого нескончаемого потока черного негатива, даже не догадываясь о том, как невероятно круто и драматично вскоре изменится вся эта удручающая ситуация.
А крепкий, мускулистый военный по-прежнему, вопреки всем известным законам человеческой психологии, оставался непоколебимой, абсолютно несокрушимой каменной скалой, о которую с жалким, ничтожным звоном разбивались все летящие в него ядовитые стрелы чужой, необоснованной ненависти.
Спокойно расправив свои невероятно широкие, натренированные долгими годами службы плечи, он совершенно безмятежно и неподвижно сидел на своем тесном месте, ни на секунду не отрывая внимательных, умных глаз от исписанных страниц своей загадочной записной книжки. Лишь иногда на его суровом, обветренном лице неуловимой тенью проскальзывало очень слабое, едва заметное подобие улыбки — это было скорее крайне задумчивое, глубоко погруженное в себя и слегка щемяще-печальное выражение лица, нежели признак искренней радости.
Было совершенно, кристально очевидно для любого мало-мальски наблюдательного человека, что этот загадочный, подчеркнуто молчаливый мужчина прошел в своей жизни через очень многое и давно научился философски не реагировать на подобные, жалкие и ничтожные жизненные мелочи.
На первый, беглый взгляд ему было никак не больше тридцати лет, с классическими, волевыми чертами привлекательного лица и невероятно глубоким, пронзительно-проницательным, старческим взглядом человека, слишком близко видевшего саму смерть. Его простая, добротная военная экипировка носила на себе совершенно явные, недвусмысленные следы длительного, экстремального использования в тяжелых полевых условиях: кое-где на ткани отчетливо виднелись характерные потертости и сильно выцветшие под палящим солнцем участки.
Но, несмотря на свою очевидную, бросающуюся в глаза изношенность, содержалась эта скромная униформа в абсолютно идеальном, педантичном порядке, словно она была для своего немногословного владельца величайшей священной реликвией, а не просто очередной, выданной на холодном складе казенной вещью.
Неожиданно этот тягостный, повисший в спертом воздухе статус-кво был нарушен: бойкий мальчуган лет пяти, сидевший ровно на один ряд впереди, вдруг живо обернулся и с нескрываемым, огромным детским интересом уставился на сурового мужчину в форме. Крепко вцепившись своими маленькими, пухлыми ручками в мягкую спинку впереди стоящего кресла, ребенок громко и невероятно восторженно на весь притихший салон спросил: «Скажите, дядя, а вы и вправду самый настоящий, боевой военный герой?».
Суровое, словно высеченное из цельного куска гранита лицо сильного мужчины мгновенно, словно по волшебству, смягчилось, разгладилось и начало излучать невероятно притягательное, доброе и какое-то отеческое, успокаивающее внутреннее тепло. «Самый что ни на есть настоящий, любопытный малыш», — с необычайно искренней, широкой и доброй улыбкой ответил он крайне любознательному, не по годам смышленому мальчику, глядя прямо в его огромные, распахнутые навстречу миру глаза. Сидящая рядом молодая мама ребенка тут же густо, до самых корней волос покраснела от нахлынувшей неловкости и начала очень сбивчиво, торопливо извиняться за такое излишнее, ничем не прикрытое любопытство своего гиперактивного, общительного сына.
«Ну что вы, абсолютно всё в самом полном порядке, ведь задавать взрослым людям искренние вопросы — это просто замечательно для правильного развития», — быстро успокоил распереживавшуюся молодую женщину мужчина своим густым, обволакивающим бархатным голосом. «А скажи мне честно, ты обязательно победишь абсолютно всех плохих злодеев в мире?» — совершенно не унимался радостный, переполненный детским искренним восторгом и святой верой в супергероев мальчик, нетерпеливо подпрыгивая на своем сиденье.
Мужчина на какую-то неуловимую, тягостную долю секунды заметно замялся, а его теплая, искренняя улыбка мгновенно исчезла с лица, уступив свое место какой-то глубокой, неподъемной, всепоглощающей легкой грусти, навсегда затаившейся в уголках его мудрых глаз.
«Я каждый божий день просто всеми своими силами стараюсь защищать хороших, добрых людей», — очень тихо, почти шепотом произнес он, глядя куда-то сквозь пространство, и в этой короткой, на первый взгляд скромной фразе крылся невероятный, всеобъемлющий философский смысл.
Этот совершенно случайный, короткий, но невероятно трогательный диалог с маленьким ребенком, разумеется, не укрылся от пристального, цепкого внимания абсолютно всех остальных, притихших в ожидании логической развязки случайных попутчиков. Очень многие из тех пассажиров, кто еще совсем недавно настороженно и с опаской косился на него с нескрываемым подозрением, теперь смотрели на этого загадочного, сильного парня с самым явным, глубоким и искренним человеческим уважением.
И лишь только одна скандальная дама в своем безупречно строгом, дорогом деловом пиджаке вновь крайне недовольно и театрально закатила свои густо подведенные глаза, предельно язвительно прошептав себе под нос что-то оскорбительное о дешевом, показушном геройстве для легковерной, наивной публики. Мужчина уже совершенно привычно, не моргнув и глазом, проигнорировал ее очередную, сочащуюся чистым ядом колкость, неторопливо продолжив предельно аккуратно и вдумчиво заполнять чистые страницы своего потертого, видавшего виды походного дневника.
Опытная стюардесса Анна, внимательно наблюдавшая за всей этой некрасивой сценой с самых задних рядов самолета, восхищенно прошептала на ухо своей молодой напарнице: «У этого парня просто поистине безграничное, поистине ангельское терпение, я бы так никогда не смогла».
И в этой своей спонтанной, очень эмоциональной оценке ситуации молодая бортпроводница была абсолютно, на все сто процентов непререкаемо права, интуитивно чувствуя скрытую под оливковой формой настоящую сталь характера этого удивительного человека. Ведь он, обладая прекрасным, тренированным слухом, совершенно отчетливо и до малейших нюансов интонации слышал абсолютно каждое грязное слово, слетавшее с накрашенных губ его неадекватной, агрессивно настроенной соседки по тесному салону.
Просто этот невероятно мудрый не по годам человек осознанно, взвесив все за и против, совершенно искренне не желал опускаться до низкого, примитивного уровня банальной, базарной перепалки с абсолютно незнакомой ему, брызжущей слюной истеричной женщиной…
