— Она у меня дура доверчивая, — усмехнулся Богдан. — Верит каждому слову. Я ей скажу, что я устаю на работе, что мы копим на будущее детей. Она и рада стараться. Женщины всегда верят в то, во что хотят верить.
Дарья сидела в темноте, и каждое слово вонзалось в нее, как нож. Холодный, расчетливый голос мужа, которого она любила десять лет, которому верила, которому отдавала себя без остатка. Он не просто изменял, а планировал оставить ее без жилья, без денег, с кредитами, которые они брали на ремонт.
— А если она что-то заподозрит? — не унималась Лена. — Вдруг начнет проверять?
— Не начнет, — отрезал Богдан. — Она вся в своей больнице, в чужих жизнях. Я ее уже три года не люблю, Лен. Живу с ней через силу, смотрю на нее и думаю, как же ты мне надоела со своей заботой, со своей верностью и со своим борщом. Мне молодая нужна, красивая, как ты. А она уже отработанный материал.
Лена засмеялась, прижимаясь к нему.
— Богдан, ты такой циничный. Мне это в тебе и нравится. Значит, завтра у нотариуса?
— Да, завтра в три. Документы все у меня. Я подпишу доверенность от ее имени, подделаю подпись. Главное, чтобы в банке не заметили. Но там свой человек, все схвачено.
Они еще о чем-то говорили, но Дарья уже не слышала. В ушах стоял гул, перед глазами плыли круги. Она сидела, зажав рот рукой, и чувствовала, как по щекам текут слезы. Горькие, обжигающие, соленые.
Это были слезы боли, обиды и унижения. Ее жизнь, которую она строила десять лет, рухнула в одну секунду в этом пыльном чулане, среди швабр и ведер. Она хотела выскочить, закричать, вцепиться ему в лицо. Однако что-то удерживало на месте.
То ли страх, то ли тот самый голос странной женщины, который сейчас звучал в голове. «Сиди тихо, пока не услышишь то, что должна услышать. Ты можешь все изменить. А можешь потерять все».
Дарья заставила себя дышать ровно, заставила себя сидеть и слушать дальше, хотя каждое слово разрывало сердце на части.
— Лен, нам пора, — сказал наконец Богдан. — А то хватятся. Вечером встретимся, у тебя или у меня.
— А твоя жена не будет волноваться?
— Пусть волнуется. Скажу, что работа. Она уже привыкла. Жена должна сидеть дома и ждать, а не нос совать, куда не просят.
Они вышли, прикрыв дверь. Шаги стихли. Дарья осталась одна в темноте, в полной тишине, которая давила на уши.
Женщина просидела там еще полчаса, пока не перестали дрожать руки. Потом осторожно выбралась из чулана, прошмыгнула к лестнице и вышла на улицу. Солнце слепило глаза, люди спешили по своим делам, никто не обращал на нее внимания. Ее мир только что рухнул, а все остальные продолжали жить своей жизнью.
Дарья шла по улице, не разбирая дороги, и думала. Теперь она знала все. У нее было время до завтрашнего дня, чтобы решить, что делать с этим. Она могла упасть духом и утонуть в слезах, а могла собрать волю в кулак и ответить так, чтобы этот подлый, лживый, жестокий человек пожалел о каждом своем слове.
В кармане зазвонил телефон. Дарья посмотрела на экран. Это был Богдан. Она сбросила вызов и убрала телефон. Слезы высохли. В груди вместо боли закипала холодная ярость.
И где-то глубоко внутри, на самом дне, теплилась крошечная, хрупкая благодарность той странной женщине в старомодном платке. Остаток дня Дарья прожила как в тумане. Она не поехала в больницу, понимая, что работать сейчас не сможет.
Вместо этого она бродила по городу, заходила в какие-то магазины, рассматривала витрины, но ничего не видела. Перед глазами стояла одна и та же картина: Богдан в чулане, его рука на плече этой кукольной блондинки, его голос, полный презрения. Каждое его слово отдавалось в висках тупой болью…
