Но тревожное, сосущее под ложечкой леденящее предчувствие надвигающейся, неотвратимой катастрофы никак не отпускало мое воспаленное сознание, заставляя мое собственное сердце биться в ускоренном, паническом ритме о грудную клетку. И поэтому, как только за широкой спиной Кирилла тяжело, с металлическим лязгом захлопнулась массивная дверь и я наконец-то осталась в огромном, гулком помещении совершенно одна, я не смогла совладать со своим любопытством.
Я с удвоенным, маниакальным вниманием, буквально рассматривая каждый миллиметр под невидимой лупой, продолжила кропотливо и въедливо осматривать эту загадочную, нетипичную пациентку, отчаянно пытаясь найти хоть одно логическое, научное объяснение ее состоянию. На ее идеальном, пропорционально сложенном теле полностью, абсолютно отсутствовали какие-либо явные, научно обоснованные признаки необратимых биологических изменений, которые неизбежно и закономерно наступают после заявленной остановки кровообращения.
Не было ни малейшего, даже крошечного намека на трупное окоченение, ни единого синюшного пятна, неопровержимо свидетельствующего о прекращении жизненных процессов, лишь спокойное, умиротворенное выражение лица глубоко спящего человека. И чем дольше я завороженно, словно находясь под сильным гипнозом, наблюдала за этой сказочной спящей красавицей, тем сильнее и увереннее в моем растерянном, мечущемся разуме крепла одна страшная, пугающая догадка.
Я начала всерьез, с нарастающим ужасом подозревать чудовищную, непростительную медицинскую ошибку со стороны уважаемых реаниматологов или, что было еще страшнее даже просто представить, умышленное, хладнокровное и преступное сокрытие реальных фактов. Внезапно, повинуясь какому-то дикому, животному и совершенно иррациональному внутреннему порыву, который я до сих пор, спустя столько времени, не могу логически и связно объяснить самой себе, я высоко занесла свою правую руку.
Совершенно не задумываясь о катастрофических, ломающих жизнь последствиях грубейшего нарушения строжайших должностных протоколов и возможных многомиллионных судебных исках, я резко, с размаху и изо всех своих скромных девичьих сил ударила ее. Я громко, невероятно хлестко похлопала ее по бледным, прохладным щекам, отчаянно пытаясь вырвать ее сознание из того неизвестного, глубокого и темного омута, в котором оно сейчас так безнадежно находилось.
Пронзительный, звонкий и невероятно громкий хлопок от удара моей ладони о ее нежную кожу оглушительным эхом разнесся по гулкому, пустому помещению с холодными, равнодушными стальными стенами. Этот жуткий звук многократно, словно выстрел, отразился от блестящего кафельного пола, и на одну короткую, но показавшуюся мне настоящей вечностью долю секунды я до смерти испугалась своего собственного безумного, непоправимого поступка.
Я уже мысленно, с бешено колотящимся сердцем начала со слезами на глазах прощаться со своей карьерой, скромной, но стабильной зарплатой и даже свободой, с ужасом готовясь к неминуемому тюремному заключению за осквернение тела жены магната. Но затем прямо на моих расширенных от страха глазах произошло то, что навсегда, до самых мельчайших деталей врезалось в мою память и полностью, бесповоротно перевернуло мое представление о границах возможного в этом мире.
Ее длинные, густые и пушистые веки вдруг мелко, невероятно судорожно дрогнули, словно она инстинктивно пыталась защитить свои глаза от нестерпимо яркого, ослепляющего солнечного света, внезапно бьющего прямо в лицо. Тонкие, изящные пальцы на ее руках слабо, крайне неуверенно, но вполне осознанно и целенаправленно пошевелились, с тихим скрежетом царапнув холодный металл операционного стола идеальным, дорогим французским маникюром.
А затем ее грудная клетка резко, с характерным, булькающим хрипом высоко приподнялась от жадного, судорожного и невероятно глубокого вдоха, который наконец-то наполнил ее замершие, слипшиеся легкие спасительным, живительным кислородом. Моими трясущимися от зашкаливающего в крови адреналина и панического животного ужаса руками я немедленно, категорически не теряя ни единой драгоценной, жизненно важной секунды, изо всех сил бросилась к противоположной стене.
Я изо всех оставшихся сил, буквально ломая ногти, с отчаянием обреченного нажала на большую красную кнопку экстренного вызова медицинского персонала, которая располагалась на электронной панели управления прямо над металлическим столом. Буквально через мгновение, привлеченный пронзительным воем сработавшей сирены, в помещение вбежал смертельно бледный, тяжело запыхавшийся и предельно удивленный Кирилл, с грохотом выронивший из дрожащих рук свой толстый рабочий журнал.
Именно в этот самый момент, когда мой напарник застыл на пороге с открытым от неописуемого изумления ртом, огромные, выразительные карие глаза Ларисы широко и вполне осмысленно открылись, уставившись в слепящий свет ламп. По всему нашему огромному, обычно невероятно тихому и спокойному отделению мгновенно поднялась оглушительная, истошная тревога, монотонно завыла автоматическая сирена, и в длинном коридоре послышался тяжелый топот десятков бегущих ног.
В нашу изолированную VIP-палату со всех ног, бесцеремонно расталкивая друг друга локтями, сбежались растерянные дежурные врачи, седовласые, увенчанные наградами профессора реаниматологии и запыхавшиеся, ничего не понимающие молодые медсестры. Наша официально признанная мертвой, так называемая «безнадежная» пациентка действительно, к всеобщему шоку, была жива вопреки абсолютно всем строгим медицинским протоколам, выданным справкам с печатями и авторитетным, непогрешимым врачебным заключениям.
Ее сердечный пульс теперь прощупывался на тонкой, бледной шее, в области пульсирующей сонной артерии, очень слабо, невероятно нитевидно, но вполне отчетливо, ритмично и с каждой проходящей секундой все увереннее. Казалось бы, по всем неписаным законам человечности, здравого смысла и базовой врачебной этики, я должна была в этот триумфальный момент испытывать невероятную гордость за свой интуитивный поступок, сохранивший человеку жизнь.
Я имела полное, безоговорочное моральное право ожидать искренних слов благодарности от руководства и испытывать чистую радость от чудесного спасения молодой, красивой жизни, которая чуть было трагически не оборвалась по чьей-то нелепой ошибке. Однако последующие, невероятно стремительно развивающиеся драматические события приняли совершенно неожиданный, агрессивный и крайне опасный для моего скромного, ничем не защищенного будущего оборот, в одночасье разрушив все мои светлые иллюзии.
Когда в тесную, переполненную шокированными врачами палату, предельно грубо, с применением явной физической силы растолкав свою собственную элитную охрану, ворвался обезумевший от ярости супруг Григорий Витвицкий, начался настоящий, кромешный ад. Все самые страшные, несправедливые, необоснованные и грязные обвинения моментально, единым бурным, сметающим все на своем пути потоком посыпались именно в мой адрес, словно я была главным мировым злом и убийцей…
