Я старалась навсегда, хотя бы на какое-то время, запоминать их лица в своей памяти, считая, что каждый ушедший из этого мира человек заслуживает хотя бы капли безмолвного, искреннего человеческого уважения. Но в то конкретное, роковое осеннее утро, когда бледное, холодное солнце только-только начинало медленно подниматься над сверкающими стеклянными городскими высотками, привычный, устоявшийся годами порядок вещей был безвозвратно и грубо нарушен.
Еще до начала моей официальной смены в спертом, пропитанном формалином воздухе нашего мрачного отделения висело почти осязаемое, пугающее напряжение, заставляющее нервно вздрагивать от каждого резкого звука или скрипа половицы. В длинных, стерильно-белых кафельных коридорах взволнованно, испуганно перешептывались обычно невозмутимые, циничные медсестры, а представители высшего руководства клиники нервно передвигались вдоль стен, словно бесшумные, чем-то напуганные до смерти тени.
Кроме того, у каждого возможного выхода из здания с самого раннего рассвета, словно в ожидании крупномасштабного вооруженного нападения, дежурила усиленная, экипированная по последнему слову техники частная охрана в черных костюмах. Эта гнетущая, тревожная и парализующая волю атмосфера была накалена до самого мыслимого предела еще задолго до того, как дежурный врач по хрипящей внутренней связи сухо приказал мне немедленно спуститься на цокольный этаж.
По всем закрытым внутренним каналам больницы уже со скоростью разрушительного лесного пожара поступили срочные, шокирующие новости, которые заставили побледнеть даже самых опытных, повидавших многое хирургов и реаниматологов нашего элитного заведения. На реанимобиле высшего класса в сопровождении целого кортежа черных тонированных внедорожников привезли тело Ларисы Витвицкой, невероятно красивой, молодой супруги известного на весь мир IT-магната и признанной любимицы всего столичного высшего общества.
Официальной, предварительно озвученной для жадной до сенсаций прессы причиной этой внезапной, скоропостижной трагедии ведущие, именитые кардиологи нашей клиники называли мгновенную, ничем не спровоцированную остановку сердца у абсолютно здоровой, цветущей молодой женщины. Буквально еще совсем недавно, всего пару беззаботных дней назад, ее ослепительная, искренняя и счастливая улыбка украшала глянцевые обложки абсолютно всех популярных модных журналов нашей огромной, необъятной страны.
А теперь эта признанная икона безупречного стиля, сияющей молодости и недосягаемой красоты находилась здесь, на холодном цокольном этаже нашей клиники, предназначенном исключительно для тех, чей жизненный путь уже окончательно и бесповоротно завершился. Ее тело находилось под невероятно плотной, агрессивной охраной, которая по своей пугающей численности и серьезности новейшей экипировки явно превосходила даже беспрецедентную безопасность первых лиц нашего суверенного государства.
Мой старший по смене коллега, вечно угрюмый, небритый и неразговорчивый санитар Кирилл, без лишних, пустых слов помог мне предельно аккуратно переместить ее тяжелое тело на скрипящей, повидавшей виды медицинской каталке. Мы медленно отвезли ее в специально подготовленную, изолированную от посторонних глаз VIP-палату, которая кардинально отличалась от обычных секционных залов дорогим дизайнерским ремонтом и усиленным, параноидальным контролем доступа по магнитным картам.
Как только главным дежурным врачом и суетливыми юристами влиятельного мужа были торопливо, дрожащими от страха руками подписаны абсолютно все необходимые бюрократические бумаги о приеме тела, ситуация резко, в одну секунду изменилась. Многочисленная личная охрана миллиардера мгновенно, словно повинуясь какому-то невидимому, безмолвному приказу, бесшумно исчезла за массивными металлическими дверями, оставив нас наедине со своей скорбной, неприятной и рутинной работой.
Казалось бы, за долгое время своей нелегкой, выматывающей психику работы в этом специфическом, пропахшем химикатами отделении я должна была уже абсолютно ко всему привыкнуть и давно перестать чему-либо искренне удивляться. Однако, когда я своим привычным, заученным до автоматизма жестом откинула в сторону плотную белую больничную простыню, я буквально, словно вкопанная, замерла на месте от охватившего меня внезапного, парализующего каждую мышцу удивления.
Лежащая передо мной на холодном, блестящем металлическом столе Лариса совершенно не выглядела ушедшей из жизни женщиной, чье сердце, согласно всем официальным медицинским документам, навсегда остановилось несколько долгих часов назад. На ее гладкой, безупречно ухоженной, бархатистой коже все еще играл легкий, едва уловимый, но совершенно очевидный для наметанного глаза розоватый румянец, категорически нехарактерный для бледных пациентов нашего скорбного подвального отделения.
Ее пухлые, красивые губы каким-то абсолютно непостижимым, мистическим образом полностью сохраняли свой естественный, насыщенный персиковый цвет, совершенно не тронутый характерной для такого состояния пугающей синевой, трещинами и сухостью. А ее роскошные, густые и блестящие каштановые волосы свободно, красивым каскадом лежали на жесткой медицинской подушке идеальной, безупречной волной, словно она только что вышла из кресла элитного, невероятно дорогого стилиста.
Преодолевая нарастающую внутреннюю нервную дрожь, грозящую перерасти в настоящую панику, я очень осторожно, боясь нарушить какую-то невидимую границу, прикоснулась дрожащими кончиками пальцев к ее изящной, тонкой руке с идеальным, свежим маникюром. К своему огромному, непередаваемому ужасу и одновременно безграничному изумлению, я явственно почувствовала исходящее от ее светлой кожи слабое, едва теплящееся тепло, а также естественную, жизненную упругость расслабленных мышц.
Мой внутренний профессиональный голос, предельно обостренный долгими годами изнурительной работы в абсолютной, звенящей тишине городского морга, настойчиво, громко и непрерывно твердил мне, что в этой закрытой VIP-палате происходит нечто невообразимое. Он буквально кричал в моей голове о том, что эта ситуация категорически неправильная, пугающая и в корне противоречащая абсолютно всем законам биологии и медицины, которые я так тщательно изучала по старым институтским учебникам.
Я робко попыталась взволнованным, срывающимся шепотом поделиться своими шокирующими наблюдениями с напарником, но Кирилл лишь презрительно, с явным раздражением отмахнулся от моих неуверенных, сбивчивых сомнений, посчитав их глупой женской истерикой. Он с железобетонной, непоколебимой уверенностью сослался на официальные медицинские заключения о констатации факта, подписанные самыми авторитетными, уважаемыми и высокооплачиваемыми профессорами нашей знаменитой на всю страну частной клиники.
Он настоятельно, в грубой форме посоветовал мне не выдумывать лишнего, не строить из себя великого, гениального диагноста и перестать читать дешевые, бульварные детективные романы в свой законный обеденный перерыв. Кирилл сухо, тоном, не терпящим возражений, приказал мне просто молча, не задавая глупых вопросов, выполнять свою непосредственную, скучную работу по санитарной подготовке тела к предстоящему вскрытию и последующей выдаче убитым горем родственникам…
