— Хочу поднять тост за нашу Карину: юридический факультет, Национальный университет, бюджет. Горжусь, как никогда.
Раздались аплодисменты.
Карина улыбалась привычной, отрепетированной улыбкой отличницы, принимающей заслуженное. Взгляд Сергея Ильича скользнул по столу и зацепился за Нику на секунду, как за случайный предмет.
— Ну и Ника тоже с нами, — добавил он тоном, которым сообщают, что парковка бесплатная.
Кто-то хмыкнул. Тетя Люся неловко кашлянула в салфетку. Карина — и это Ника запомнила на всю жизнь — не отвела глаз и не сжала губы. Она засмеялась. Коротко, необидно, вместе со всеми. Как будто это была не ее сестра, а чужой анекдот.
Под столом чья-то сухая, жесткая ладонь нашла пальцы Ники и сжала их с силой, неожиданной для 78-летней женщины. Ника скосила глаза. Бабушка смотрела не на нее, а на сына. И в этом взгляде не было ни обиды, ни печали. Там горело что-то, от чего Нике стало не по себе.
Через три месяца Эмма Константиновна позвала внучку к себе. На столе стояла деревянная шкатулка с латунными петлями, старая, из тех, что в антикварных магазинах продают за бешеные деньги.
— Убери это к себе, — сказала бабушка. — Спрячь так, чтобы никто не нашел. Родители, Карина — никто.
— Что там?
— Не открывай. Когда придет время, ты поймешь.
— Бабуль, ну что за партизанщина? Скажи нормально.
Эмма Константиновна улыбнулась той улыбкой, за которой угадывались тридцать лет переговоров с людьми, которые были крупнее, злее и увереннее в себе.
— Я скажу тебе одно, Никуша. Твой отец — хороший управленец. Но он путает квалификацию с характером. Он думает, что диплом определяет человека. А я за свою жизнь поняла другое. Человека определяет то, как он обращается с теми, кто не может дать отпор. И ты одна в этой семье умеешь быть по-настоящему доброй.
Через полтора года Эмма Константиновна умерла в больнице. Болезнь, о которой она не любила говорить, забрала ее за четыре месяца. Ника держала бабушку за руку в последние часы. Больше никого из семьи в палате не было. Сергей Ильич прислал водителя с цветами и сообщение: «Совещание, вырвусь к вечеру». Вечером вырываться было уже не к кому.
Шкатулка осталась в шкафу, за коробками с зимней обувью. Ника устроилась в отцовскую компанию, потому что хотела доказать себе, ему, памяти бабушки, что она способна. Сергей Ильич определил ее в административные помощники. Копирование, бронирование, кофе. Сорок пять тысяч в месяц. В тот же месяц Карина заняла кресло штатного юриста с зарплатой, на которую можно было снять двухкомнатную квартиру в центре и не задумываться о завтрашнем дне.
Два года Ника провела в копировальной комнате, слушая, как за стенкой обсуждают сделки, из которых ее вычеркнули заранее. Но навык, который привила ей бабушка, работал помимо воли. Она рисовала схемы, видела связи, замечала несовпадения в цифрах, которые озвучивали в коридорах. Записывала в блокнот не словами, а стрелками и блоками.
В апреле 24-го ей прислали письмо о ликвидации должности с 1 июля. Щедрое выходное пособие, формулировка — «оптимизация структуры». В тот же вечер она задержалась допоздна, собирая личные вещи, и через тонкую перегородку услышала голоса родителей…
