— Удивился он. — Я думал, он бабушку бросил.
— Не бросил.
— А что случилось?
Дмитрий объяснил. Коротко, сухо. Факты, без эмоций. Денис молчал долго.
— Охренеть, — сказал наконец. — Извините, просто охренеть. Всю жизнь думал, дед козел. А он жертва.
— Приедете на похороны?
— Приеду. Обязательно.
К концу месяца собрались все. Семь семей. Дети, внуки, правнуки. Те, кто помнил, и те, кто знал только по рассказам. Собрались в Ольховке у дома Дмитрия. Сидели во дворе за длинным столом. Говорили о погибших, о жизни, о справедливости.
Нина Михайловна, дочь Журавлева, плакала.
— Папка конфеты любил. Сам не ел, нам отдавал. Говорил, вам слаще.
Андрей Крымов, сын механизатора, сжимал кулаки.
— Отец хотел, чтобы я инженером стал. Говорил, учись, сынок, головой работай, не руками. Я стал. Для него стал.
Мария Петровна, вдова Лукьянова, улыбалась сквозь слезы.
— Петя песни пел. Красиво так. Голос был бархатный. Я до сих пор слышу. Во сне приходит, поет.
Сергей, двоюродный брат Дмитрия, молчал. Смотрел на колодец, закрытый, заколоченный.
— Батя рыбак был, — сказал наконец. — Лучший в районе. Обещал, научит меня. Не успел.
Вечером Дмитрий стоял у колодца. Один в темноте.
— Нашел всех, — сказал он тихо. — Семерых. С семьями познакомил. Теперь похороним, по-человечески.
Ветер шевелил траву. Луна светила. Бледная, холодная.
— Ты доволен, дядя Коля? Доволен, что нашел.
Молчание. Только сверчки стрекочут. Сова ухает где-то.
— Мама бы радовалась. Знала бы, что ты не бросил. Что до последнего домой ехал.
Дмитрий положил руку на край колодца. Камни холодные, шершавые.
— Скоро похороним. Всех вместе. Рядом положу, чтобы не одиноко было.
Постоял еще минуту, другую. Потом ушел, не оглядываясь.
На следующий день совещание с Игнатьевым.
— Что будет с Громовым? — Спросил Дмитрий.
— В смысле? Он же похоронен. С почестями. Могила есть, памятник.
— И что? Нельзя оставить. Убийца рядом с нормальными людьми. Неправильно.
Игнатьев думал.
— Эксгумировать не можем. Нет оснований.
— А памятник?
— Это решение родственников. Племянник — наследник. Он может снести, перенести. Он в Киеве, ему плевать. Тогда администрация. Если докажем вину, могут принять решение.
— Докажем?
— Фактически — да. Юридически — сложнее. Громов мертв. Судить некого. Но признать виновным посмертно можно, если соберем достаточно доказательств.
Доказательства собирали еще месяц. Дмитрий помогал. Искал свидетелей, документы, следы. Баба Нюра вспомнила еще несколько случаев. Машины в сарае, незнакомые люди у Громова.
Нашли бывшего тракториста. Семен Кузьмич, 80 лет. Работал в колхозе, жил рядом с Громовым.
— Видел, — говорил он ночью в 70-х. — Громов тащил что-то к колодцу. Большое, тяжелое, в мешке.
— Почему не сообщили?
— Кому? Он милиция. А я кто? Колхозник. Кто поверит?
— Но вы понимали, что это?
— Догадывался. Но боялся. У Громова ружье. Власть. Тронет. Никто не защитит.
Нашли документы в архивах. Отчеты Громова о проверках по заявлениям о пропаже. Аккуратные, подробные.
— Опросил свидетелей. Следов не обнаружено. — Сам писал, сам закрывал. 40 лет.
Нашли записи в сберкассе. Громов регулярно вносил деньги. Небольшие суммы, но часто. Больше, чем зарплата участкового.
— Откуда деньги? — Спрашивал Игнатьев.
— Премии, подработки. Так он говорил. — Отвечала бывшая кассирша. — Мы не проверяли. Милиционер же.
Нашли запчасти. В сарае Громова заваленным хламом. Детали от машин. Разных марок, разных годов. Жигули, газы, запорожцы. Те самые машины. Жертв.
— Достаточно? — Спросил Дмитрий.
— Для посмертного признания — да. — Игнатьев закрыл папку. — Направляем в суд.
— Когда?
Обсуждение закрыто.