— Не страшно. Привык.
— Я летом приеду с внуками. Покажу, где дед лежал.
— Приезжай. Места хватит.
Андрей Крымов реже, но тоже звонил. Деловой, сдержанный.
— Дмитрий Сергеевич, документы на памятник оформили?
— Оформил. Все официально.
— Хорошо. Если что, звоните. Помогу.
Денис Коростылев писал в мессенджере. Молодой, современный.
— Дмитрий Сергеевич, как дела? Фото памятника скиньте, покажу родителям.
Дмитрий отвечал. Всем отвечал. Связь держал. Семь семей стали одной. Странной, разбросанной по стране, но настоящей.
Зимой приехали журналисты. Из Киева, с национального канала. Снимали документальный фильм про дело Громова.
— Расскажите, как нашли колодец?
Дмитрий рассказывал, в который раз. Покупка дома, рабочие, кости.
— Что вы почувствовали?
— Ужас. Потом злость. Потом решимость.
— Решимость?
— Найти правду. Узнать, кто они. Похоронить по-человечески.
— И вы нашли?
— Нашел. Всех семерых. С семьями познакомился. Теперь как родные.
Журналистка, молодая, симпатичная, смотрела с уважением.
— Вы герой?
— Нет. Просто оказался в нужном месте, в нужное время.
— Это и есть судьба.
— Может быть. Теперь верю.
Фильм вышел весной. Показали по центральному каналу в прайм-тайм. «Колодец. История одного преступления». Звонили незнакомые люди. Благодарили. Спрашивали.
— У меня тоже родственник пропал. В 70-х. Может, там же?
— Обращайтесь в полицию. Дело открыто. Ищут.
— Спасибо. Буду искать.
Истории похожие. Страшные. По всей стране люди пропадали. Без вести. Без следа. Может, найдут. Когда-нибудь найдут. Правда всегда выходит. Рано или поздно.
К годовщине собрались снова. Сентябрь. Ровно год с похорон. Семь семей у памятника. Постарели. Изменились. Но приехали. Все до одного.
— За наших отцов, — поднял рюмку Сергей. — За тех, кого помним.
— За отцов, — повторили все.
— И за Дмитрия, — добавила Мария Петровна, вдова Лукьянова. — Который нашел. Который не бросил.
— За Дмитрия. — Выпили дружно тепло.
Дмитрий смотрел на них. На лица, освещенные солнцем. Родные. Близкие. Его семья. Новая, неожиданно. Нашел в колодце. Не только мертвых, живых.
Прошел год. Дмитрий жил в том же доме, на том же участке. Привык. Обжился. Дом преобразился. Новая крыша. Свежая побелка. Крепкое крыльцо. Не узнать того развалюхи, что купил два года назад.
Участок тоже изменился. Огород. Теплица. Курятник. Настоящее хозяйство. Как мечта. И памятник. Белый гранит у засыпанного колодца. Семь имен, семь судеб.
Каждое утро Дмитрий выходил на крыльцо. Смотрел на памятник. Здоровался мысленно.
— Доброе утро, мужики! Как ночевали?
Странная привычка, но успокаивала.
Баба Нюра умерла зимой. Тихо во сне. 88 лет. Возраст. Дмитрий нашел ее утром, когда принес молоко. Лежала спокойная, умиротворенная. Будто наконец отпустила.
Хоронили скромно. Родственников не осталось. Друзей тоже. Только Дмитрий, да несколько стариков из соседних деревень.
— Хорошая была женщина. — Говорил один из них. — Добрая. Всю жизнь одна. Мужа на войне убило. Детей не было.
— Она боялась, — сказал Дмитрий. — Громова боялась всю жизнь.
— Все боялись, время такое было. Теперь не боится, наконец.
После смерти Бабы Нюры Дмитрий остался один. Последний житель Ольховки. Восемь домов, пустые, заколоченные. Только его живой. Странное чувство. Целая деревня, и он один. Но не страшно. Не одиноко.
Приезжали часто. Сергей с внуками, Андрей Крымов, Денис. Марина Журавлёва. Каждый месяц с пирогами.
— Не скучаете? — Спрашивала она.
— Нет, дел много. Хозяйство, огород.
— А люди? Не хватает?
Обсуждение закрыто.