«Вот здесь! — вдруг сказала она. — Пожалуйста, остановите!». Николай притормозил, всмотрелся в темноту, и справа от дороги увидел очертания деревянных крестов, почерневших от времени. Лесное кладбище выглядело заброшенным: ни одного огонька, ни намека на жилье, только лес, снег и могилы.
«Погодите! — растерянно произнес Николай. — Вы же сказали, к дочери едете!». «Еду!» — подтвердила Зинаида Васильевна, натягивая варежки. Холод пополз по спине Николая, когда он понял смысл ее слов.
«Да вы что! — вырвалось у него. — В такую погоду одна, на кладбище… Да вы замерзнете!». «Не замерзну! — возразила старушка спокойно. — Недалеко идти, метров сто». Она открыла дверь, и ледяной воздух ворвался в кабину, обжигая лицо.
«Зинаида Васильевна, постойте! — Николай схватил ее за рукав пальто. — Это же опасно! Может, подождем до утра?». Она посмотрела на него, и в ее взгляде не было ни страха, ни сомнения, только тихая, непоколебимая решимость.
«Сегодня Леночке исполнилось бы 57 лет, — тихо сказала она. — Я обещала ей, я должна закончить». «Закончить что?» — не понял Николай, но она уже вышла. Николай выскочил следом, помог выгрузить санки, мешок звякнул глухо, металл о металл.
Зинаида Васильевна взялась за веревку санок обеими руками, потянула, и полозья заскрипели по снегу. «Вы точно справитесь?» — спросил Николай, чувствуя, как совесть грызет изнутри. «Справлюсь», — кивнула она, потом полезла в карман пальто и достала старый, потертый конверт.
Бумага пожелтела, края обтрепались. «Почитайте, когда будет время, — сказала Зинаида Васильевна, протягивая конверт. — Написала вчера вечером, понимала, что могу не вернуться». Николай взял его машинально, бумага была шершавая, теплая от ее рук.
«Хотела, чтобы кто-нибудь узнал мою историю, знала, что меня кто-то будет подвозить, тому и хотела отдать», — голос ее дрогнул на последних словах. Только на мгновение, но Николай уловил эту трещину. «Зинаида Васильевна!» — начал он, но не знал, что сказать.
Она слабо улыбнулась, развернулась и потянула санки к кладбищу. Фигура ее быстро растворилась в метели, только скрип полозьев доносился еще несколько секунд, потом и он стих. Николай стоял у фуры, сжимая конверт в руках, ветер трепал полы куртки, снег сек лицо.
Он посмотрел на кладбище — темнота, кресты, лес, потом на конверт, потом снова в темноту. «Господи!» — пробормотал он, залезая в кабину и захлопывая дверь. Печка гудела, разгоняя тепло, Николай сунул конверт на сиденье рядом, завел мотор и поехал дальше.
Но совесть грызла, она впивалась в затылок, царапала мысли: старушка одна, на кладбище, в метель, в мороз. Восемьдесят лет, а в голове звучало: «Сегодня Леночке исполнилось бы 57, я обещала ей, я должна закончить». Николай стиснул руль крепче, ведь график горел, диспетчер ждал, жена дома ругалась из-за денег.
Конверт на сиденье лежал тихо, словно укор, напоминая о желании, чтобы хоть кто-то узнал, что она жила. Мощный двигатель фуры ровно гудел, пожирая километры, а в голове билась одна мысль: что, если она не вернется? Конверт лежал тихо, словно спящая кошка, которую лучше не тревожить.
Николай покосился на него в третий раз за десять минут и снова уставился в лобовое стекло. Тридцать километров позади, метель не утихала, стеклоочистители работали на максимальной скорости, но снег наваливался быстрее. Николай пытался думать о графике, о диспетчере, о жене Нине и ее недовольном лице утром, но не получалось.
Голос Зинаиды Васильевны звучал в голове как радиопомехи — тихий, но настойчивый. Впереди замаячили огни заправки: большая, круглосуточная, с кафе и стоянкой. Николай свернул, припарковался у колонки, так как топливный бак показывал половину, и лучше заправиться сейчас, неизвестно, что будет дальше.
Вышел из кабины, ледяной воздух ударил в лицо, забрался под куртку, запах бензина смешался с морозной свежестью. Николай заправился быстро, пальцы замерзали даже в перчатках, металл пистолета был обжигающе холодным. В кафе было людно: дальнобойщики, как и он, пережидали непогоду, пахло кофе, жареными пирожками и табаком.
Николай купил чебурек, налил себе кофе в термос, захватил пару сигарет. Вернувшись к фуре, он заметил, как небо потемнело еще сильнее, снег валил уже не метелью, а настоящей вьюгой. Видимость упала почти до нуля.
«Ну и погодка», — пробормотал Николай, забираясь в кабину, где печка гудела, разгоняя тепло. Он закрыл дверь, стряхнул снег с куртки, достал термос с крепким, сладким, обжигающим чаем. Николай отпил глоток, прикурил сигарету, откинулся на сиденье, слушая, как снаружи воет вьюга, и чувствуя, как фура слегка покачивается от порывов ветра…
Обсуждение закрыто.