Но следователю и не нужно было больше, он все понял. Вернее, понял главное: эти двое получили по заслугам. И где-то в городе ходит еще один человек, ждущий своей очереди.
Людмила в эти дни вела себя безупречно. Работала сверхурочно, план надо выполнять. В больницу к Дарье приходила каждый день с гостинцами.
То пирожков испечет, то компота сварит. Медсестры умилялись: какая мать заботливая. С соседками по коммуналке обсуждали страшные новости.
«Слыхали, что с Золотаревым-то? Ужас какой! Говорят, что с Петровым та же история, может, маньяк какой завелся?» Дарья между тем шла на поправку.
Уже могла ходить по палате, даже в коридор выходила. Физические раны затягивались. С психикой было сложнее: девушка по-прежнему вздрагивала от резких звуков, боялась оставаться одна, особенно в темноте.
Но был прогресс. Она снова стала читать медицинские учебники, которые принесла мать. «Хочу вернуться к учебе, мам. Не могу же я всю жизнь бояться?»
Третий участник того страшного вечера — Семен Крючков. Жил на другом конце города в бараке для демобилизованных. Шрам через всю левую щеку он получил в сорок третьем на фронте.
Осколок от вражеского снаряда. Татуировка на кисти армейская, сделанная в госпитале от скуки. После войны работал грузчиком на мясокомбинате, пил по-черному, как многие фронтовики, не сумевшие найти себя в мирной жизни.
О происшествиях с Петровым и Золотаревым Крючков узнал не сразу. В бараке газет не читали, а слухи доходили медленно. Но когда дошли, соседи потом рассказывали, что Семен три дня не выходил из своей каморки.
Потом вышел трезвый, впервые за много месяцев, и пошел на вокзал. Хотел уехать, видимо, но билетов не было, или денег, или смелости. Вернулся, стал осторожным.
После смены сразу домой, в пивную больше ни ногой. По вечерам запирался на все замки. Людмила выслеживала его дольше всех.
Крючков оказался самым сложным: фронтовик, привыкший к опасности, чувствовавший ее нутром. Он словно знал, что за ним наблюдают. Менял маршруты, оглядывался, иногда резко сворачивал в переулки, чтобы проверить, нет ли хвоста.
Но Людмила была терпелива. Она ждала три недели, наблюдала, записывала, анализировала и нашла слабое место. По воскресеньям Крючков ходил на кладбище, навещал могилу матери, умершей, пока он воевал.
Это был единственный день, когда он расслаблялся. Позволял себе выпить прямо там, у ограды. Сидел часами, разговаривал с покойницей, плакал иногда.
Странно было видеть, как этот грубый мужик с изуродованным лицом плачет над старой могилой, прося прощения за что-то. Воскресенье, 21 мая. День выдался пасмурный, моросил мелкий дождь…
