«Трое!» Потом снова замолчала.
Но этого было достаточно. В глазах матери что-то изменилось. Соседка по палате потом рассказывала, что видела, как Людмила сидела абсолютно неподвижно, но от нее словно исходил холод.
Ни злость, ни ярость. Именно ледяной, мертвящий холод. Следователь Николай Воронцов был человеком опытным.
За пятнадцать лет работы в милиции повидал всякое. Но когда Людмила пришла к нему с заявлением, что-то в ее голосе заставило его внимательно выслушать. Женщина говорила спокойно, четко, без слез и истерик.
Перечисляла факты. Время, когда пропала дочь. Место, где нашли.
Состояние девушки. Воронцов записывал, кивал, обещал разобраться. Но оба понимали: дело глухое.
Свидетелей нет. Дарья не может или не хочет говорить. А в городке полно демобилизованных, озлобленных, спивающихся мужиков.
Через неделю следствие фактически зашло в тупик. Воронцов честно пытался. Опросил работников мясокомбината.
Никто ничего не видел и не слышал. Проверил местных рецидивистов. У всех алиби.
Дарья по-прежнему молчала, только вздрагивала, когда в палату заходили мужчины. Людмила приходила в милицию каждый день. И каждый день Воронцов разводил руками.
На десятый день он сказал прямо: «Понимаете, Людмила Павловна, без показаний вашей дочери мы ничего не можем». А даже если бы она заговорила…
Знаете, как у нас такие дела расследуют? Спустя рукава. Особенно, если замешаны люди при должностях.
Это был первый намек. Людмила молча кивнула и ушла. Но вечером того же дня произошел прорыв.
Дарья вдруг заговорила. Ни с врачами, ни со следователем. Только с матерью.
Шепотом, прерываясь на всхлипы, она рассказала то, что помнила. После училища к ней подошел Петров. Завхоз с мясокомбината.
Предложил подвезти на попутке. Дарья знала его, солидный мужчина. Жена работала в городском совете.
В машине были еще двое. Молодой парень, сын директора местного универмага Костя Золотарев. И третий.
Дарья его не знала. Но запомнила шрам через всю щеку и татуировку на кисти. Дальше девушка помнила плохо.
Ее чем-то опоили. Очнулась уже в сарае.
Есть момент в жизни человека, когда что-то внутри ломается необратимо. Для Людмилы Кузнецовой этот момент наступил не сразу. Не в ту страшную ночь, когда нашли Дарью.
Не в больнице, когда врач покачала головой. Даже не тогда, когда дочь прошептала «Трое». Нет.
Переломный момент случился на десятый день после трагедии. И о нем не знал никто, кроме самой Людмилы. Она сидела в заводской столовой на обеденном перерыве.
Механически жевала черный хлеб с селедкой, не чувствуя вкуса. За соседним столом расположились мужчины из литейного цеха. Говорили громко, смеялись.
И вдруг один из них, молодой парень, рассказал анекдот про девушку и трех мужиков. Подробности были мерзкими, но все смеялись. «Вот дура! Сама виновата! Нечего было!» — добавил кто-то.
И тут Людмила услышала собственный голос. Спокойный и ровный. «А если бы это была твоя дочь, Петров?»
В столовой повисла тишина. Все знали о беде Кузнецовых. Парень покраснел, пробормотал что-то про «это же другое».
Людмила встала, подошла к нему вплотную. В руке у него был столовый нож, тупой, зазубренный. Она положила его на стол перед парнем.
«Смотри, это тупой нож. Им даже хлеб резать неудобно. Но если очень постараться, если есть время и желание…»..
