больше не надо, троих достаточно».
«Если будет четвертый, пятый… Я не смогу закрыть глаза, придется действовать по закону». Людмила смотрела на него не мигая.
«Больше не будет. Их было только трое». Воронцов кивнул и встал.
У двери обернулся. «Знаете, у меня тоже есть дочь, пятнадцать лет. Я бы… Наверное, я бы поступил так же».
И ушел, тихо прикрыв дверь. Июнь медленно перетекал в июль, принося с собой душные ночи и тревожные слухи. Город жил словно в двух параллельных реальностях.
В одной, официальной — ничего не произошло. Три отдельных случая нападения на граждан неизвестными хулиганами. Дела закрыты за отсутствием улик.
В другой реальности, той, что существовала в разговорах на кухнях, в очередях за хлебом, в курилках заводов, все всё знали. И молчали. Это было коллективное молчание целого города.
Молчание, ставшее соучастием. Старая учительница Вера Константиновна, преподававшая литературу в медицинском училище, потом вспоминала: «Мы все словно стали соучастниками». Возмездие меняло нас.
Женщины перестали бояться возвращаться поздно с работы. Мужчины стали осторожней, вежливей. Как будто невидимая рука повисла над городом, готовая покарать за определенные поступки.
В начале июля произошло событие, которое могло все изменить. К Людмиле на завод приехал Золотарев-старший. Директор универмага, человек влиятельный, со связями в области.
Охрана осталась у проходной, он прошел в цех один. Остановился у станка Людмилы. Ждал, пока она закончит операцию.
Рабочие косились, перешептывались, но никто не подошел. Все чувствовали: происходит что-то важное. «Людмила Павловна», — Золотарев говорил тихо, но в его голосе слышалась сталь.
«Мне нужно с вами поговорить наедине». Людмила спокойно вытерла руки ветошью, сняла фартук. «Пойдемте в курилку, там никого».
Они вышли в неболь помещение с облупленными стенами, где рабочие обычно курили в перерывах. Золотарев закрыл дверь, повернулся к Людмиле. И вдруг этот крупный властный мужчина опустился на колени.
«Я знаю, что это вы. Знаю, что мой сын… что он сделал с вашей дочерью. Он признался мне, не сразу, но признался».
«Я пришел не угрожать, не требовать. Я пришел просить прощения за то, что вырастил такого, за то, что не уследил. За то, что моя избалованность и вседозволенность сделали из него монстра».
Людмила смотрела на него сверху вниз, и в ее взгляде не было ни жалости, ни прощения. «Встаньте», — сказала она холодно. «Не унижайтесь».
«Ваши извинения ничего не изменят, ваш сын получил то, что заслужил. Теперь вы будете растить его, как я ращу свою изувеченную дочь. Только моя со временем, может быть, исцелится, а ваш — никогда».
Золотарев тяжело поднялся, отряхнул колени. «Я мог бы вас уничтожить», — сказал он тихо. «У меня есть связи, власть, деньги: один звонок, и вас арестуют, осудят, отправят в лагеря».
Людмила усмехнулась. «Могли бы, но не станете, потому что знаете: я права, и весь город это знает. Вы уничтожите меня — ну что скажете людям, что защищаете честь сына-насильника?»
«Вы умный человек, товарищ Золотарев. Вы понимаете, иногда молчание дороже мести». Они стояли друг напротив друга.
Простая работница и влиятельный директор. И в этом противостоянии не было победителя. Только двое родителей, сломанных действиями детей.
Наконец Золотарев кивнул. «Мы уедем. Я договорился о переводе в другую область».
«Костя будет жить под другим именем. Начнет сначала. Может быть, это научит его чему-нибудь».
Он повернулся к двери, остановился. «Ваша дочь… Если ей нужна будет помощь, медицинская, финансовая, обращайтесь. Это не откуп, это попытка хоть что-то исправить».
После отъезда Золотарева город словно выдохнул. Напряжение, висевшее в воздухе больше двух месяцев, начало спадать. Но оставался еще один незакрытый вопрос — расследование.
Формально дела о нападениях не были закрыты. Просто приостановлены. И вот в середине июля из столицы приехала комиссия.
Три человека в строгих костюмах, со столичным говором и холодными глазами. Они разместились в администрации, начали вызывать свидетелей. Первым допросили Петрова.
Тот, уже выписавшийся из больницы, но так и не вернувшийся на работу, твердил одно. «Ничего не помню. Никого не видел, претензий не имею».
Крючков, единственный остававшийся в городе из троицы, был еще категоричнее. «Я получил по заслугам, больше мне нечего сказать». На все попытки выяснить подробности отвечал молчанием.
Потом вызвали Людмилу. Она пришла в своем лучшем платье: темно-синем, строгом, с белым воротничком. Села прямо, руки на коленях, взгляд спокойный…
