Она взяла ручку и без колебаний подписала все бумаги. Она переписала на него дом, который и так по праву принадлежал его семье, и согласилась на развод без каких-либо имущественных претензий. Она была готова на абсолютно все, лишь бы этот бесконечный кошмар закончился.
Но он и не думал заканчиваться. Через несколько дней он принес ей зеркало. Большое, в полный рост.
Он поставил его прямо в ее комнате. «Зачем?» «Чтобы ты не забывала, кто ты есть», — сказал он. И каждый раз, просыпаясь, она первым делом видела свое отражение.
Она видела худую, изможденную женщину с потухшим взглядом, в рваной одежде, с руками, изуродованными грязной работой. Он хотел, чтобы она видела, как умирает ее красота — ее главное сокровище и оружие. Он хотел, чтобы она ненавидела свое отражение так же сильно, как он ненавидел ее саму.
Время шло тягуче. Прошла неделя, другая. Елена полностью потеряла счет дням.
Она превратилась в безвольный автомат, механически выполняющий его приказы. Она уже не плакала, не умоляла о пощаде. Она просто существовала.
В ее глазах прочно поселилась тупая покорность судьбе. Она перебрала всю гору шерсти. Она научилась ее стирать и чесать.
Она даже научилась прясть на старой маминой прялке, которую он принес из сарая. Она сидела часами и монотонно крутила колесо. И эта монотонная, однообразная работа странным образом успокаивала ее, погружала в какое-то спасительное оцепенение.
Дмитрий почти перестал с ней разговаривать. Он лишь приносил еду, давал новые задания по хозяйству и уезжал. Она знала, что он ездит к матери.
Иногда он возвращался и молча садился в старое кресло в гостиной, глядя в одну точку перед собой. В эти редкие моменты он казался ей не жестоким мучителем, а сломленным, глубоко несчастным человеком, и ей почти становилась его жаль. Но потом она вспоминала холод в его глазах и понимала, что жалости он не заслуживает, как и она сама.
И вот однажды он вернулся из больницы с необычным, лихорадочным блеском в глазах. Он был почти веселым, и эта неестественная веселость напугала ее больше, чем вся его предыдущая ярость. «У меня для тебя новость, Лена», – сказал он, войдя в ее комнату без стука.
«Маме стало лучше. Значительно лучше. Она начала говорить. Она даже вспомнила несколько моментов из прошлого».
У Елены замерло сердце от предчувствия. «Она… она вспомнила меня?» — едва слышно прошептала она.
«Нет, пока еще нет». «Но врачи говорят, это очень хороший знак. И они разрешили забрать ее домой на выходные.
Она должна побыть в знакомой обстановке, это может простимулировать восстановление памяти. Так что, Лена, готовься — у нас будут гости». «Нет, пожалуйста, Дима!
Она не должна меня здесь видеть! Она не должна видеть меня такой!» «Правильно», — легко согласился он.
«Не должна. Поэтому ты сейчас же начнешь готовиться к ее приезду. Ты наведешь идеальный порядок во всем доме.
Испечешь ее любимый яблочный пирог с корицей. Я уже привез продукты. А сама оденешься в свое лучшее платье.
И сделаешь прическу и полный макияж. Я верну тебе твою косметичку на один вечер». Она не верила своим ушам.
Это было похоже на внезапную амнистию. Он что, решил ее простить? «Ты сделаешь все возможное и невозможное, чтобы она, войдя в этот дом, почувствовала себя абсолютно счастливой. Ты будешь улыбаться, будешь самой заботливой и любящей невесткой на свете.
Ты будешь ухаживать за ней, подавать ей чай, поддерживать беседу. Ты создашь для нее идеальную, глянцевую картинку счастливой семьи. И если, Лена, хоть один мускул дрогнет на твоем лице, если я увижу в твоих глазах хоть тень страха или отвращения, если она хоть на секунду заподозрит, что что-то не так — я клянусь тебе всем святым, я верну тебя в тот сарай.
Но на этот раз я заколочу дверь гвоздями наглухо. Ты меня хорошо поняла?» «Да», — прошептала она побелевшими губами.
«Я все поняла». И она начала лихорадочно готовиться. Он действительно вернул ей ее нарядное платье и косметику.
Она провела несколько часов в ванной, тщетно пытаясь вернуть себе человеческий облик. Она отмывала въевшуюся в поры грязь, наносила маски на лицо и волосы, делала маникюр дрожащими руками. Это было невероятно трудно — ее кожа огрубела, волосы были ломкими и сухими.
Но под толстым слоем усталости и грязи все еще проступали черты той красавицы, которой она когда-то была. Она испекла пирог по старому маминому рецепту, который, к счастью, помнила наизусть. Теплый аромат печеных яблок и корицы наполнил дом, впервые за долгое время создавая зыбкую иллюзию уюта.
Когда Дмитрий вернулся с матерью, Елена встретила их на пороге. Она надела свое самое красивое платье, сделала укладку, нанесла тщательный макияж. Она заставила себя улыбнуться самой широкой, самой искренней улыбкой, на которую была способна.
Надежда Петровна выглядела заметно лучше. Она немного поправилась, ее седые волосы были аккуратно подстрижены. Но взгляд ее был все еще растерянным и немного испуганным, как у ребенка.
Она смотрела на Елену без тени узнавания. «Здравствуй, мама», — сказала Елена мягким, заботливым голосом. «Мы вас так ждали!
Проходите, пожалуйста». Она помогла ей раздеться, повела под руку в гостиную, усадила в самое удобное мягкое кресло, заботливо укрыла пледом. Дмитрий стоял в стороне и молча, с мрачным удовлетворением наблюдал за этим спектаклем…
Обсуждение закрыто.