Из машины вышла Людмила, ее близкая подруга. Увидев Елену в старом, грязном халате, с тряпкой в руках, она замерла в изумлении. «Леночка, что с тобой случилось? Что вообще здесь происходит?» «Твой муж сказал, что ты серьезно болеешь».
Елена хотела броситься к ней, рассказать все как есть, попросить о помощи, но тут из дома вышел Дмитрий. Он спокойно, не спеша подошел к калитке. «Привет, Люда».
«Лена, как видишь, занята генеральной уборкой. Она решила, что в доме накопилось слишком много лишнего мусора». Людмила испуганно переводила взгляд с измученной подруги на спокойное, почти дружелюбное лицо Дмитрия.
«Дима, что ты с ней сделал?» — прошептала она. «Я? Я ровным счетом ничего не делал». «Это ее сугубо добровольное решение.
Она искупает свою вину». «Какую еще вину? Спроси лучше у нее самой», — сказал Дмитрий и посмотрел прямо в глаза Елене. «Спроси у нее, Люда, где она держала мою больную мать последние полгода».
Людмила перевела растерянный взгляд на подругу. Елена молчала, низко опустив голову. Она прекрасно знала, что любое ее слово будет использовано против нее.
«Ну же, Лена, не стесняйся, расскажи подруге, как ты заботливо ухаживала за своей свекровью», — с сарказмом подбодрил ее Дмитрий. «Не хочешь рассказывать? Тогда придется мне это сделать». И он рассказал — спокойно, методично, не упуская ни одной жуткой детали.
Он рассказал про холодный сарай, про миску с грязной водой, про сухие хлебные корки, про следы веревок на запястьях. Лицо Людмилы менялось с каждой его новой фразой. От удивления к недоверию, от недоверия к неподдельному ужасу и, наконец, к глубокому отвращению.
Она смотрела на Елену так, словно видела ее впервые в жизни. «Это правда, Лена?» — прошептала она. Елена не ответила.
Она просто стояла, втянув голову в плечи под их перекрестными взглядами. Людмила медленно покачала головой и отступила на шаг от калитки, словно боясь заразиться чем-то страшным. «Я… я ничего не знала.
Боже мой, какой кошмар!» Она быстро села в машину, завела мотор и уехала, даже не попрощавшись. Елена смотрела ей вслед, отчетливо понимая, что только что потеряла последнего человека, который теоретически мог бы ей помочь. «Ты видишь, Лена», — назидательно сказал Дмитрий, когда машина скрылась за поворотом.
«Людям почему-то не нравятся чудовища. А теперь возвращайся к работе». В тот вечер он вернулся из больницы гораздо раньше обычного.
Он был мрачнее грозовой тучи. «Как мама?» — осмелилась спросить Елена, когда он принес ей ее обычный скудный ужин. «Она меня не узнает», — глухо ответил он, глядя в стену.
«Врачи говорят, что ее память может никогда не вернуться к ней полностью». Он перевел взгляд на жену, и в его глазах плескалась такая боль вперемешку с ненавистью, что Елена инстинктивно отшатнулась. «Это ты сделала это с ней.
Ты стерла ее воспоминания. Ты отняла у меня мать во второй раз». Он схватил ее за плечи и с силой встряхнул, как тряпичную куклу.
«Нет!» — закричала она, — «я не хотела этого!» Он с отвращением отшвырнул ее от себя. Она больно ударилась о стену и медленно сползла на пол.
«Завтра у тебя будет новая работа», — сказал он, тяжело дыша. На следующий день он приволок в дом несколько огромных холщовых мешков. В них была овечья шерсть.
Грубая, немытая, вонючая шерсть, прямо с животных. «Что это?», — с ужасом прошептала Елена. «Моя мать раньше вязала.
Она вязала мне теплые носки на фронт. Каждый вечер она сидела и перебирала шерсть, стирала ее, чесала, пряла нитки. Она говорила, что вкладывает в каждую ниточку свою материнскую любовь и молитву.
Ты будешь делать то же самое. «Но я же не умею!» «Научишься», — отрезал он, — «ты будешь сидеть здесь и перебирать эту шерсть, каждый волосок, пока она не станет идеально чистой.
Потом будешь ее стирать, сушить, чесать. И так каждый день, пока не переберешь все эти мешки до последнего клочка». И Елена начала.
Она сидела на полу в своей комнате-тюрьме и часами ковырялась в грязной, жирной шерсти, вытаскивая из нее колючки, репьи и мусор. Вонь в комнате стояла невыносимая. Ее пальцы, и без того стертые в кровь, болели еще сильнее.
Но она покорно делала это, потому что панически боялась его, боялась того, что еще он может придумать для нее. А Дмитрий продолжал свою жестокую игру. Он начал методично распродавать все, что она купила за эти два года.
Он вызвал скупщиков и продал за бесценок огромный телевизор, дорогую кухонную технику, дизайнерскую итальянскую мебель. Он содрал со стен дорогие обои, оставив голый серый бетон. Роскошный дом на глазах превращался в серую, унылую коробку.
Он оставил только самые необходимые вещи и старую мебель матери, которую, к счастью, не успели выбросить, а свалили в том же сарае. Он принес в дом ее старый продавленный диван, кухонный стол, расшатанные стулья. Он методично возвращал дом к тому состоянию, в котором тот был до его ухода на войну.
Однажды он пришел к ней с пачкой бумаг и ручкой. «Что это?» «Это документы на развод. И дарственная на дом на мое имя.
Ты подпишешь их прямо сейчас». Она подняла на него глаза. «Если я подпишу, ты меня наконец отпустишь?» Он криво усмехнулся. «Нет»…
Обсуждение закрыто.