Она смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах плескался животный ужас. «Я сейчас вызову скорую помощь для мамы», – сказал он спокойным, пугающе безразличным голосом. «А потом, Лена, я сделаю твою жизнь такой, что этот грязный сарай покажется тебе потерянным раем».
Его голос не повышался, но от интонации по ее спине пробежал могильный холод. Он не кричал, не размахивал руками, он просто констатировал факт. И в этот момент она отчетливо поняла, что тот добрый парень, которого она провожала на войну, умер.
Тот, кто вернулся, был совершенно другим человеком. В его душе, выжженной войной и предательством, не осталось места для прощения. Там родилось нечто иное — темное, холодное и твердое, как ствол автомата в зимнюю ночь.
Это была жестокая, холодная и расчетливая жажда мести. И он только начинал действовать. Дмитрий достал свой старый, потертый телефон, на заставке которого все еще стояла их с Еленой свадебная фотография.
Он с отвращением провел пальцем по экрану и набрал номер скорой помощи. Его голос был ровным и лишенным эмоций, словно он докладывал боевую обстановку командиру. Он четко продиктовал адрес, описал состояние пациентки, упомянув крайнее истощение и возможную дегидратацию, не вдаваясь в подробности того, где именно он ее нашел.
Елена стояла в нескольких шагах, обхватив себя руками за плечи, и наблюдала за ним. Ее лицо превратилось в застывшую маску страха и растерянности. Она хотела что-то сказать, как-то оправдаться, но слова застревали в горле под его тяжелым, ледяным взглядом.
Закончив разговор с диспетчером, он подошел к жене, протянул раскрытую ладонь и произнес одно короткое слово, от которого у нее все похолодело внутри: «Телефон». Она инстинктивно прижала к груди свой новенький, дорогой смартфон последней модели — ее единственную ниточку связи с внешним миром, с подругами, с ее новой блестящей жизнью.
«Не заставляй меня повторять дважды, Лена», — все так же тихо и угрожающе произнес он. Дрожащими руками она протянула ему гаджет. Он взял его, даже не взглянув на экран, и небрежно сунул в свой карман.
Затем он так же молча забрал из ее сумочки ключи от дома и брелок от ее новой машины, которая сверкала на солнце во дворе. «Теперь ты никуда не пойдешь», — сказал он, как отрезал. «Ты останешься здесь, в этом прекрасном дворце, который ты построила.
Ты будешь моей гостьей. Очень особенной и важной гостьей». Бригада скорой помощи приехала удивительно быстро.
Двое фельдшеров, усталый мужчина и молодая девушка, вошли в дом и замерли на пороге спальни, увидев грязную, иссохшую старушку на роскошной кровати. Дмитрий коротко пояснил, что он только что вернулся со службы и обнаружил мать в таком плачевном состоянии. Он ни словом не обмолвился о сарае или о роли Елены в этом кошмаре.
Сейчас его главной и единственной задачей было спасение жизни матери. Медики действовали быстро и профессионально. Они осмотрели Надежду Петровну, измерили давление, тут же поставили капельницу.
Девушка-фельдшер с нескрываемым сочувствием смотрела то на несчастную старушку, то на мрачного Дмитрия. «Вашей маме необходима срочная госпитализация», – резюмировал старший фельдшер. «У нее сильнейшее истощение и обезвоживание организма.
Нужно провести полное обследование в стационаре». «Я поеду с ней», – твердо заявил Дмитрий. Елена, которая все это время жалась к стене в коридоре, вдруг сделала неуверенный шаг вперед.
«Я тоже поеду, я же ее невестка, я должна быть рядом в трудную минуту», – пролепетала она, пытаясь изобразить заботу и участие. Дмитрий медленно повернулся к ней всем корпусом. Его взгляд был резким, как удар хлыста.
«Ты останешься здесь», – отчеканил он, выделяя каждое слово. «У тебя дома будет очень много дел». Когда Надежду Петровну выносили на носилках, она крепко держала сына за руку и шептала: «Димочка, не оставляй меня, прошу».
«Я не оставлю тебя, мама, я скоро приеду к тебе», – пообещал он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала теплота. Он проводил машину скорой помощи взглядом, постоял несколько минут на улице, глядя ей вслед, а потом вернулся в дом. Елена встретила его в прихожей.
Ее глаза были полны слез, но это были слезы животного страха за себя, а не раскаяния. «Дима, прости меня, я не знаю, что на меня нашло. Я была совсем одна, мне было так тяжело справляться.
Я… я просто запуталась». Он молча слушал ее сбивчивую речь, его лицо оставалось непроницаемым. Когда она замолчала, выдохшись, он спокойно произнес: «Ты испачкала постельное белье».
Он кивнул головой наверх, в сторону спальни. «Иди и постирай его». «В смысле, постирай?» — не поняла она.
«У нас же есть отличная стиральная машина, и вообще, можно просто выбросить это белье, я куплю новое, еще лучше прежнего!». «Ты будешь стирать руками, Лена, в ванной, пока простыни не станут такими же белоснежными, какими были до того, как моя мать легла на них». Она смотрела на него, отказываясь верить своим ушам.
Это казалось какой-то злой, абсурдной шуткой. Но в его глазах не было и тени юмора. Она с ужасом поняла, что он говорит абсолютно серьезно.
Под тяжестью его взгляда она покорно поднялась на второй этаж, вошла в спальню и стянула с кровати испачканное дорогое белье. Она отнесла охапку в огромную ванную комнату с джакузи и бросила в дорогую акриловую чашу. Она включила воду, потянулась за флаконом с ароматным гелем, но Дмитрий, вошедший следом, остановил ее руку.
Он порылся в шкафчике под раковиной и нашел кусок простого, коричневого хозяйственного мыла, оставшийся, видимо, еще со времен хозяйствования матери. «Вот этим», — сказал он и бросил брусок в ванну. Она посмотрела на свои холеные руки с дорогим маникюром, на длинные, покрытые лаком ногти, и слезы отчаяния градом хлынули из ее глаз.
Она опустилась на колени перед ванной на холодный кафель и начала тереть нежную шелковую ткань грубым мылом. Дмитрий стоял в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдал. Он не уходил ни на минуту.
Он смотрел, как ломаются ее нарощенные ногти, как краснеет и сморщивается от воды и щелочи кожа на ее руках. Она плакала — сначала громко, навзрыд, потом перешла на тихое всхлипывание от бессилия и унижения. Он просто стоял и смотрел, не моргая….
Обсуждение закрыто.