«Да, хороший был сарай. Добротный, крепкий. Жаль только, что Лена нашла ему такое плохое применение».
В комнате повисла звенящая, мертвая тишина. Надежда Петровна непонимающе посмотрела на сына. «Какое применение, Димочка? Я не понимаю».
Елена застыла, ее приклеенная улыбка замерла на лице нелепой маской. Она смотрела на Дмитрия с немым ужасом, глазами умоляя его остановиться. Но в его глазах была холодная сталь.
«Ну как же, мама! Лена у нас очень бережливая и экономная хозяйка. Она решила, что не стоит тратить семейные деньги на дорогую сиделку для тебя. Она нашла более экономный, выгодный вариант.
Она поселила тебя жить в этом сарае». Он говорил это спокойно, размеренно, почти буднично. Но каждое его слово падало в тишину как удар тяжелого кузнечного молота.
Надежда Петровна смотрела то на сына, то на невестку. Выражение ее лица начало медленно, страшно меняться. Радостное оживление сменилось полной растерянностью, потом глубоким недоумением.
«Что ты такое говоришь, сынок? Зачем ты так глупо шутишь?» «Это не шутка, мама. Посмотри на нее внимательно. Посмотри прямо в ее глаза».
Все взгляды скрестились на Елене. Она сидела, прямая как натянутая струна. Ее лицо было белым как школьный мел.
Она смотрела в одну точку на скатерти, не в силах поднять взгляд. Дмитрий продолжал, и его голос становился все жестче и громче.
«Она держала тебя там полгода. Мама, на цепи, как дворовую собаку! Она кормила тебя объедками со стола, сухими хлебными корками. Ты помнишь вкус этого хлеба, мама? Ты помнишь леденящий холод земляного пола? Ты помнишь, как ты умоляла дать воды?» И в этот момент что-то с громким щелчком переключилось в голове Надежды Петровны.
Ее глаза расширились, зрачки сузились до крошечных точек. Она медленно, как во сне, подняла руку и дотронулась до своего запястья — туда, где когда-то были кровавые ссадины. Она посмотрела на свои руки, потом медленно перевела взгляд на Елену.
И в ее глазах больше не было тумана забвения. Там вспыхнула ясная, леденящая душу память. Она смотрела на эту нарядную, улыбающуюся женщину за праздничным столом и видела перед собой своего жестокого тюремщика.
Она видела искаженное злобой лицо, которое склонялось над ней в темноте сарая, швыряя ей кусок черствого хлеба. Она видела холодные глаза, в которых не было ни капли жалости. «Я помню…», — прошелестела Надежда Петровна.
Ее голос был едва слышен, но в наступившей гробовой тишине он прозвучал как оглушительный раскат грома. Она медленно, тяжело опираясь на стол, встала. Она обошла стол, подошла вплотную к Елене, которая сидела, окаменев от накатившего ужаса.
Она не кричала, не билась в истерике, не плакала. Она просто смотрела на нее сверху вниз, и в ее взгляде было то, что страшнее любой ненависти, страшнее любого презрения. Там была тихая, глубокая, скорбная правда, и она сказала всего два коротких слова: «За что?» У Елены из груди вырвался сдавленный, утробный стон, похожий на вой раненого животного.
Она рухнула со стула на пол, прямо к ногам свекрови. «Простите!» — задыхаясь, шептала она. «Простите меня, умоляю, Христа ради!»
Она цеплялась дрожащими руками за подол платья свекрови, рыдая в безумной истерике. Но Надежда Петровна брезгливо отступила от нее на шаг, как от чего-то заразного и нечистого. Она посмотрела на сына.
Ее лицо было абсолютно спокойным и строгим. «Дмитрий, я хочу, чтобы ее здесь больше не было». Спектакль был окончен. Занавес упал.
Дмитрий подошел к рыдающей на полу Елене, рывком поднял ее, грубо схватив за руку. «Встань». Он буквально выволок ее в прихожую.
Она не сопротивлялась, ее ноги заплетались. Она была окончательно сломлена. Он распахнул входную дверь.
Ночная улица дохнула на нее холодом и сыростью. «Вон», – коротко сказал он. Она посмотрела на него затуманенным взглядом…
Обсуждение закрыто.