Однажды в воскресенье, перед отъездом, Надежда Петровна сидела в кресле у окна в гостиной и задумчиво смотрела на задний двор. Елена как раз заканчивала пересаживать последние цветы на клумбы, которые она создала своими изуродованными руками. «Там так красиво стало», — сказала Надежда Петровна.
«Почти как раньше было, только вот этот сарайчик старый, покосившийся, весь вид портит. Надо бы его снести, Димочка, зачем он нам?». У Елены, стоявшей рядом с подносом, дрогнула рука, и несколько капель горячего чая пролилось на пол.
Она быстро опустилась на колени и начала судорожно вытирать пятно салфеткой, чтобы скрыть свое побелевшее от страха лицо. Дмитрий заметил и ее дрогнувшую руку, и ее панику. Он подошел и сел на подлокотник кресла матери.
«Да, мама, ты абсолютно права. От этого сарая одни только плохие воспоминания. Мы его обязательно снесем, обещаю».
«А пока пусть постоит. Как памятник». «Памятник чему, сынок?» — не поняла она. «Человеческой жестокости, мама».
Тихо и весомо сказал он, глядя поверх ее головы прямо в глаза Елене. «И человеческому терпению». Елена почувствовала его взгляд как физический удар под дых.
Она поняла, что это было последнее предупреждение. Он играл с ней, как кошка с полумертвой мышкой, и наслаждался каждой секундой ее животного страха. Всю следующую неделю она жила в ожидании чего-то неотвратимого и страшного.
Его слова про памятник не выходили у нее из головы. Она чувствовала, что финал этой драмы уже близок. В пятницу он, как обычно, приготовил для нее одежду и косметику, но на этот раз в его глазах светилось что-то новое.
Предвкушение. «Сегодня особенный день, Лена», — сказал он. «У мамы огромный прогресс.
Врачи считают, что она почти готова вернуться домой насовсем. Поэтому сегодня ты должна превзойти саму себя. Ты устроишь для нее настоящий праздник.
Праздник в честь ее окончательного возвращения». Весь день она была как в тумане, двигаясь на автопилоте. Она накрыла праздничный стол в гостиной, приготовила несколько любимых блюд свекрови.
Она украсила весь дом свежими цветами со своей клумбы. Когда она посмотрела на себя в зеркало перед их приездом, она испугалась своего отражения. На нее смотрела женщина с безумными, лихорадочно блестевшими глазами, скрытыми под толстым слоем косметики.
Улыбка на ее лице выглядела как застывшая гримаса боли. Дмитрий привез мать. Она была радостной, оживленной, почти такой же, как до болезни.
«Здравствуй, родной дом», — сказала она, с трепетом переступая порог. «Я так соскучилась по этим стенам». Они сели за накрытый стол.
Елена суетилась, подавала блюда, наливала сок. Она говорила без умолку, боясь пауз, боясь тишины, в которой мог прозвучать тот самый страшный вопрос. Дмитрий почти не притронулся к еде.
Он сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула, и наблюдал. Он был похож на огромного паука, терпеливо ждущего, когда жертва окончательно запутается в его липкой паутине. «Мамочка, а помнишь, как мы с тобой здесь сидели и смотрели сериалы по вечерам?» – спросил он вдруг.
Надежда Петровна тепло улыбнулась. «Помню, конечно, сынок. У нас еще плед был такой старый, клетчатый, очень теплый».
«Да, он в шкафу лежит, я видел. Я его сохранил. А ты, Лена, помнишь этот плед?» Елена судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова, горло перехватило спазмом.
Она всем существом почувствовала, что он начал. Он вел ее к самому краю пропасти. «А помнишь, мама, как мы с отцом этот сарай строили? Ты нам еще тогда обед носила прямо на стройку.
Помню!» – ответила она, погружаясь в воспоминания. «Твой отец тогда еще палец молотком прищемил, бедняга. Кричал на весь двор, аж собаки залаяли».
Все вежливо засмеялись. Даже Елена выдавила из себя нервный смешок. И в этот самый момент Дмитрий нанес свой сокрушительный удар…
Обсуждение закрыто.