Елена Кравчук стояла в очереди к кассе районного магазина «Продукты», прижимая к груди потрепанную сумку-авоську. За окнами метель заметала улицы, декабрь выдался в этом году особенно снежным. Пятьдесят восемь лет – возраст, когда уже не бегаешь по супермаркетам в поисках акций, а ходишь в привычное место возле дома, где продавщицы знают тебя по имени.
Впереди, у самой кассы, копошилась сгорбленная старушка в выцветшем пуховом платке. Она высыпала на прилавок мелочь из потертого кошелька, пересчитывая монетки дрожащими пальцами. На ленте лежали самые скромные покупки: батон хлеба, пакет молока, три картофелины, небольшая луковица.
— Бабушка, тут не хватает, — устало произнесла кассирша Света, молодая женщина с уставшими глазами. — Восемнадцати гривен не хватает.
— Как же так, доченька? — растерянно забормотала старушка, снова перебирая монеты. — Я же считала дома, все посчитала.
Позади Елены кто-то недовольно вздохнул. Очередь росла, люди спешили домой в непогоду. Елена посмотрела на съежившуюся фигурку старушки, на ее красные от холода руки, на дешевенькие покупки, и что-то дрогнуло внутри. Сколько раз она сама проходила мимо чужого горя, делая вид, что не замечает. Сколько раз отворачивалась, чтобы не видеть чужой нужды. Но сегодня что-то заставило ее шагнуть вперед.
— Света, пробей вместе с моим, — Елена протянула через плечо старушки двухсотрублевую купюру. — Я оплачу.
— Ой, милая, да что ты, — всполошилась старушка, поворачиваясь. — Не надо, я сейчас что-нибудь уберу.
— Не волнуйтесь, бабушка, — Елена улыбнулась тепло. — Такая ерунда, не стоит и говорить.
Старушка подняла на нее глаза, и Елена невольно вздрогнула от их странного, пронзительного взгляда. Глаза были совсем не старческие: ясные, глубокие, словно видели насквозь, прямо в душу. Женщина была маленькая, хрупкая, лицо изборождено глубокими морщинами, но в этих глазах светилась какая-то необыкновенная сила, древняя мудрость.
— Спасибо тебе, дочка, — старушка сгребла свои покупки в потертую клетчатую сумку, и голос ее дрожал от благодарности. — Добро твое не забудется. Воздастся тебе.
Елена пожала плечами, расплачиваясь уже за свои продукты: курицу на суп, овощи, хлеб, пару баночек консервов. Виктор вечером уезжал в очередной рейс, на неделю, может, на десять дней. Надо было приготовить ему в дорогу, да и самой на время его отсутствия запастись всем необходимым.
Тридцать два года замужем, и все это время она провожала его в рейсы, ждала возвращения, готовила, стирала, убирала. Жизнь текла по накатанной колее, монотонная, предсказуемая. Она уже взяла сумки, собираясь выходить, когда почувствовала неожиданно сильное прикосновение к рукаву своего потертого пальто. Старушка стояла рядом, вцепившись в край ткани своими жилистыми пальцами с такой силой, что Елена даже не смогла сразу отстраниться.
— Послушай меня внимательно, дочка, — прошептала она, придвигаясь совсем близко, так что Елена почувствовала ее дыхание. Пахло от старушки нафталином, сухими травами и чем-то еще неуловимым, древним. — Когда муж на ночь уедет, снег во дворе не трогай. Слышишь меня? Как бы он тебе ни велел, не чисти до утра. Пусть лежит нетронутый, белый.
— Что? — Елена растерянно моргнула, пытаясь понять смысл странных слов. — Какой снег?
— Не трогай снег до утра, — повторила старушка медленно, отчетливо, словно вбивая каждое слово в сознание Елены. Пальцы ее сжимали рукав еще крепче, почти до боли. — Обещай мне. Это очень важно. Жизнь твоя от этого зависит, поверь старухе.
— Да, хорошо, хорошо, — машинально согласилась Елена, высвобождая руку и невольно отступая на шаг.
Сердце забилось тревожно, неуютно стало от этого пристального, почти гипнотического взгляда….
Обсуждение закрыто.