— Я хотела помочь!
— Ты украла у моего ребёнка! — голос Кирилла сорвался на крик. — У моего сына или дочери! Ты украла деньги, которые моя жена копила для нашего ребёнка!
— Но я же верну!
— Когда? Через год? Через два? А на что Оля будет покупать коляску, кроватку, одежду?
Людмила Фёдоровна плакала, всхлипывала, но сумку не отдавала. Ольга смотрела на неё и не чувствовала никакого сожаления, только жалость. Свекровь не считает себя виноватой. Для неё это всё ещё помощь.
— Уходите, — сказала Ольга тихо. — Из моего дома. Навсегда.
— Оленька, родная, я вам не чужая…
— Уходите. И деньги оставьте.
— Не отдам!
Ольга шагнула вперёд, вырвала сумку из рук свекрови. Людмила Фёдоровна взвизгнула, попыталась схватить обратно, но Ольга резко отстранила её. Свекровь споткнулась, чуть не упала.
— Ты меня ударила! Кириллушка, она меня ударила!
— Я вас не ударила. Я просто взяла своё. — Ольга открыла сумку, достала коробку. Открыла. Деньги на месте. — А теперь уходите, пока я не вызвала полицию за кражу.
— Какую кражу? Я мать! Я семья!
— Вы — воровка.
Людмила Фёдоровна замерла. Лицо побелело, потом покрылось красными пятнами. Она смотрела на Ольгу с ненавистью, с яростью, но ничего не могла сделать. Развернулась, пошла к выходу. У двери обернулась, ткнула пальцем в Ольгу:
— Пожалеешь! Пожалеешь, что со мной так. Я добьюсь, чтобы Кирилл с тобой развёлся, чтобы внука ты мне отдала!
— Попробуйте.
Свекровь хлопнула дверью так, что задрожали стёкла в окнах. Ольга осталась стоять посреди коридора, сжимая коробку. Тишина. Только тяжёлое дыхание Кирилла, сидевшего на полу. Он медленно поднялся, подошёл к Ольге. Смотрел на коробку в её руках, потом на её лицо.
— Прости, — выдавил он. — Боже, прости меня. Я идиот.
Ольга молчала. Кирилл опустился на колени перед ней, обхватил руками её ноги.
— Прости. Я не знал. Я не думал. Мать сказала… я поверил. Я бы… я думал…
— Ты думал, что я ворую у нашей семьи. Или изменяю.
— Нет. Ну… не знаю. Я запутался. Мать так говорила, так убедительно.
— Ты выбил дверь… — Ольга посмотрела на сломанную дверь спальни, висевшую на одной петле. — Ты ворвался ночью в спальню к своей беременной жене и требовал объяснений. Ты привёл свою мать, чтобы она подтвердила твои подозрения.
— Я знаю. Я… Это непростительно.
— Ты прав. Непростительно.
Кирилл поднял голову. На глазах слёзы, настоящие, не театральные.
— Что мне делать? Как исправить? Скажи, я сделаю всё.
Ольга смотрела на него, на его мокрое лицо, на отчаяние в глазах и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злости. Пустота.
— Не знаю, — сказала она тихо. — Я не знаю, можно ли это исправить.
Она обошла его, прошла в спальню, положила коробку на кровать рядом с распашонками и снимком. Села, усталая, провела рукой по лицу. Кирилл встал в дверях, не решаясь войти.
— Можно я останусь здесь с тобой?
— Нет. Иди к матери или на диван, мне всё равно.
— Оля, пожалуйста…
— Уходи, Кирилл. Я устала. Мне нужно побыть одной.
Он постоял ещё немного, потом кивнул. Развернулся, вышел. Ольга услышала, как он прошёл в гостиную, плюхнулся на диван. Потом тишина. Она легла на кровать не раздеваясь. Свернулась клубком, обхватила живот. Слёз не было. Только тяжесть, холодная и тягучая, внутри груди. Она защитила своего ребёнка. Вернула деньги, изгнала свекровь. Но почему-то победой это не ощущалось. Скорее поражением, потому что теперь всё изменилось. Между ней и Кириллом легла пропасть, и она не знала, можно ли её преодолеть. Ольга закрыла глаза, прижала руку к животу покрепче.
«Я сделала всё, что могла», — прошептала она в темноту. — «Прости».
Утро пришло серое, тусклое, с мокрым снегом за окном. Ольга проснулась от тошноты — привычной, утренней, токсикозной. Встала, добрела до ванной, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало: бледное лицо, тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы. Провела рукой по животу. Там, внутри, жил её малыш, ничего не знающий о ночных скандалах и разбитых дверях.
Вышла из ванной, прошла по коридору. В гостиной на диване лежал Кирилл. Не спал, смотрел в потолок. Услышав её шаги, повернул голову.
— Доброе утро, — сказал он хрипло.
Ольга не ответила. Прошла на кухню, поставила чайник. Достала сухарики — единственное, что сейчас могла есть без тошноты. Села за стол, жевала медленно, запивая тёплой водой.
Кирилл появился в дверях: растрёпанный, в мятой футболке. Присел напротив, сложил руки на столе.
— Оля, можно поговорим?
— Говори.
Он помолчал, подбирая слова, потом глубоко вздохнул.
— Я всё осознал. То, что я сделал… это… нет слов. Я ворвался к тебе среди ночи, выбил дверь, орал на беременную жену, привёл мать, которая обокрала нас, поверил ей, а не тебе. Это… это за гранью.
Ольга молчала, смотрела на чайник.
— Я не знаю, как это исправить, — продолжил Кирилл. — Наверное, никак. Но я хочу попытаться. Хочу, чтобы ты знала: я на твоей стороне. Теперь и всегда. Мать… мать переступила черту. Я с ней поговорю. Жёстко. Она должна понять, что так больше нельзя.
— Ты уже сто раз с ней говорил. — Ольга подняла глаза, посмотрела на него. — Каждый раз обещал, что больше не будет. И каждый раз она продолжала.
— Я знаю. Но теперь по-другому. Теперь я вижу, что она делает. Как манипулирует. Как использует меня против тебя.
— Видишь? Или хочешь увидеть, потому что стыдно?
Обсуждение закрыто.