Андрей Соколов стоял на центральном рынке Днепра и смотрел на мать. Вера Ивановна стояла на коленях. Вокруг неё был разбросан товар, раздавленные помидоры и грязь.
Три парня в дорогих куртках возвышались над ней и ржали. Один снимал происходящее на телефон.
— Давай, бабка, танцуй! Покажи класс! — орал тот, что с телефоном, пихая её ногой в плечо.
Мать плакала. Толпа молчала, отводила глаза. Андрей сжал кулаки.
Девять лет строгого режима научили его одному: «Если бьёшь — бей первым. Бей так, чтобы больше не встали».
Но чтобы понять, как Андрей оказался в этот момент на рынке, откуда взялась эта ледяная ярость в его глазах и почему три мажора сейчас совершили главную ошибку в своей жизни, нужно вернуться в прошлое.
Андрей Соколов родился весной 1982 года в Днепре, в простой рабочей семье. Точнее, в том, что от неё осталось. Отец ушёл, когда мальчику было три года, и больше не появлялся. Мать, Вера Ивановна, работала на швейной фабрике. Смены по двенадцать часов, копеечная зарплата, вечная усталость в глазах. Но она никогда не жаловалась. Растила сына одна, на одну зарплату, в однокомнатной хрущёвке на окраине.
Андрей рос тихим, но упрямым. В школе учился средне, зато руки у него были золотые. С четырнадцати лет пропадал в гаражах у дяди Саши, соседа по подъезду. Тот чинил машины: старые «Жигули», «Москвичи», что-то из иномарок 90-х. Андрей смотрел, запоминал, пробовал сам. К шестнадцати годам уже мог перебрать движок с закрытыми глазами.
Школу он закончил кое-как в 1999-м, в армию не пошёл — комиссовали по здоровью, плоскостопие третьей степени. Устроился в частный автосервис на Левом берегу. Работал за копейки, но учился быстро. Хозяин, мужик по имени Григорий Петрович, говорил: «Толковый парень, жаль только, что горячий».
Горячим Андрей был. Не лез в драки просто так, но если считал, что кто-то поступил неправильно, не молчал. В 2002-м его лучший друг, Серёга Климов, попал под колёса джипа на переходе. За рулём был сын местного депутата, пьяный в хлам. Мальчишка выкрутился: отец замял дело, свидетелей запугали, экспертизу подделали. Серёга остался инвалидом, а виновный даже не извинился.
Андрей тогда чуть не сорвался. Хотел сам разобраться, но мать удержала: «Сынок, не лезь, они большие люди, нас раздавят».
Он послушался. Тогда послушался. В 2004-м Андрей уже работал на себя. Снимал небольшой бокс, ремонтировал машины, зарабатывал неплохо. Помогал матери, снял ей однушку получше. Жизнь шла своим чередом, пока весной 2006-го не случилось то, что перевернуло всё. Его товарищ, Витёк Осокин, влез в долги. Серьёзные долги, к людям, которые не прощали. Витька пришёл к Андрею ночью, весь бледный: «Брат, убьют! Помоги!»
Андрей не бросил. Вместе они поехали разговаривать с теми, кому Витька задолжал. Разговор не заладился. Началась драка. Андрей защищался, бил первым того, кто подвернулся. Один из кредиторов упал, ударился головой о бордюр. Тяжёлая черепно-мозговая травма, кома.
Дело раздули быстро. Андрея взяли через два дня. Витька испарился, уехав в другой город, на связь не вышел. Следствие шло три месяца. Адвокат был дешёвый, дело грязное. Потерпевший очнулся, но остался инвалидом. Суд вынес приговор: 9 лет колонии строгого режима, статья 111, часть 2 — тяжкий вред здоровью. Андрею было 24 года.
Мать плакала в зале суда. Он обернулся к ней перед тем, как конвой увёл его, и сказал только: «Прости, мам. Я вернусь».
Зона встретила его осенью 2006-го. Колония ИК-6 в Днепропетровской области, строгий режим, чёрная полоса на рукаве. Там было всё, о чём он слышал: иерархия, законы, проверка на прочность с первого дня. Андрей не ломался. Держался тихо, не лез в авторитеты, но и на голову себе садиться не давал. Работал в швейном цеху, потом перевели в столярку.
9 лет — это 3285 дней. Каждый из них Андрей помнил. Зима, лето, зима, лето — бесконечный круг. Письма от матери приходили раз в две недели. Она писала: «Работаю, всё нормально, жду тебя». Он отвечал коротко: «Держусь, скоро вернусь».
За эти годы Андрей изменился. Не столько внешне — внешне он просто стал жилистым, сухим, с жёсткими линиями лица и холодным взглядом, — сколько внутри. Зона научила его главному: терпеть, ждать, не показывать слабости. И ещё — решать проблемы самому, до конца, без полумер. Он завязал связи. Не с ворами в законе, а с людьми, которые потом на воле могли помочь. С теми, кто выходил раньше. С теми, кто знал, как работает мир за колючкой и вне её.
Андрей не строил планов мести бывшим обидчикам. Он просто готовился жить дальше.
Март 2015 года. Ему 33 года. Ворота колонии открылись, и Андрей вышел на волю. В руках пакет с вещами, в кармане справка об освобождении. На улице весна, грязный снег, запах свободы. Он сел в автобус до Днепра и всю дорогу смотрел в окно. Город встретил его чужим.
Андрей приехал на Левый берег вечером. Хрущёвка, где жила мать, выглядела так же, как 9 лет назад: облезлая штукатурка, ржавые балконы, детская площадка с покосившимися качелями. Он поднялся на четвёртый этаж, достал ключ, который мать прислала ему за месяц до освобождения. Дверь открылась легко. Квартира встретила его тишиной. Всё было чисто, аккуратно, пахло старым бельём и чем-то домашним. На столе записка: «Сынок, если ты это читаешь, значит, я на работе. Приготовь себе поесть, в холодильнике всё есть. Скоро вернусь. Мама».
Андрей сел на диван, провёл рукой по лицу. Девять лет он ждал этого момента — вернуться домой. А теперь сидел в пустой квартире и не знал, что чувствовать. Через полчаса в дверь постучали. Он открыл, на пороге стояла соседка, тётя Галя, старая знакомая матери.
Она ахнула:
Обсуждение закрыто.