Медленно, очень медленно она подняла глаза. И все внутри оборвалось. Над ней стояла женщина. Женщина с маминым лицом. С маминым взглядом. С мамиными волосами, собранными в знакомый хвост. Только глаза… глаза были другими. В них не было того мягкого света. В них была боль. Глубокая, застарелая, тяжелая.
— Ты? — Даша хотела закричать, но голос не слушался. — Мама?
Женщина покачала головой. На ее губах появилась грустная улыбка, такая знакомая и такая чужая одновременно.
— Нет, маленькая. Я не твоя мама.
Голос был похож. Почти такой же. Только чуть ниже, чуть более хрипловатый.
— Меня зовут Наталья. Я ее сестра.
Мир качнулся и поплыл. Даша хотела встать, но ноги не держали. Хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.
— Сестра? — наконец выдохнула она. — У мамы не было сестры. Она была единственным ребенком. Она сама говорила.
Женщина, Наталья, присела рядом на скамейку. От нее пахло чем-то незнакомым. Но под этим запахом Даша уловила другой, еле различимый, родной, невозможный.
— Она не знала, — тихо сказала Наталья. — Или знала, но не помнила. Нас разлучили, когда мне было три года, а ей столько же. Мы близнецы, Даша. Мы родились с разницей в семь минут. И я искала ее. Искала всю жизнь.
Даша смотрела на женщину перед собой и не могла поверить своим глазам. Это было похоже на сон из тех, после которых просыпаешься с мокрыми щеками и колотящимся сердцем. Только она не спала. Холодный ветер забирался под куртку. Каменная скамейка леденила даже сквозь джинсы. И запах прелых листьев был слишком реальным для любого сна.
— Близнецы? — переспросила она севшим голосом. — Это… это невозможно. Бабушка Рая. Мамина мама. Она бы сказала.
Наталья опустила взгляд. На мгновение ее лицо исказилось болью — быстро, как вспышка, и тут же снова стало спокойным, почти отстраненным.
— Бабушка Рая, та, которую ты знала, она не была нашей настоящей матерью. Она удочерила Олю, когда той было три года.
— А меня? — Меня забрали другие люди. В другой конец страны.
Даша почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она схватилась за холодный металл оградки, пытаясь удержаться. Бабушка Рая умерла пять лет назад — тихо, во сне, от сердечного приступа. Мама тогда плакала три дня, перебирала старые фотографии, шептала что-то о том, как много не успела сказать. И ни разу, ни единого разу не упомянула ни о каком удочерении. Ни о какой сестре.
— Откуда вы знаете мое имя? — вдруг спросила Даша. Мысль пришла внезапно, острая, настороженная. — Откуда вы вообще знаете, кто я?
Наталья слабо улыбнулась.
— Я наблюдала за тобой. Несколько недель. Приходила сюда по субботам, пряталась за деревьями. Видела, как ты убираешь могилу, приносишь цветы, разговариваешь с ней. — Она кивнула на памятник. — Ты очень на нее похожа. На нас обеих.
— Это… это жутко, — честно сказала Даша. — Вы следили за мной?
— Я набиралась смелости. Чтобы подойти. Чтобы заговорить.
Наталья достала из кармана пальто фотографию и протянула девочке.
— Посмотри.
Даша взяла снимок дрожащими пальцами. Черно-белая карточка, потрепанная по краям. На ней две девочки лет трех, совершенно одинаковые: одинаковые платьица в горошек, одинаковые банты, одинаковые улыбки. Они держались за руки и смотрели в камеру — счастливые, беззаботные, еще не знающие, что скоро их разлучат.
— Это мы, — сказала Наталья. — Последняя фотография, где мы вместе. Мне отдала ее женщина из детского дома много лет спустя. Она работала там поварихой и сохранила снимок, потому что, по ее словам, никогда не видела более красивых близнецов.
— Детский дом? — голос Даши упал до шепота.
— Наша биологическая мать умерла при родах. Отец был… — Наталья запнулась, подбирая слова. — Его не было в нашей жизни. Нас отдали в приют, когда нам исполнилось полгода. А потом удочерили. Только по отдельности. Так тогда делали: считалось, что близнецам лучше расти порознь, что каждому ребенку нужна своя семья, свои родители. Глупость. Жестокость. Но это было давно, и тогда никто не спрашивал детей, хотят ли они терять друг друга.
Даша молчала. Она смотрела на фотографию, на лица девочек, на их переплетенные пальцы и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное. Необъяснимая смесь горечи, злости, недоумения и странной, болезненной надежды.
— Почему вы пришли только сейчас? — спросила она наконец. — Мама умерла два года назад. Два года. Понимаете? Где вы были все это время? Где вы были, когда она болела? Когда ей было плохо? Когда она… — голос сорвался, — когда она уходила?
Наталья вздрогнула, будто от удара.
— Я не знала, — ее голос стал совсем тихим. — Я искала ее двадцать лет. Двадцать лет, Даша. Архивы, запросы, базы данных, частные детективы. Нашу историю спрятали так глубоко, что я начала думать: может, мне все это приснилось? Может, никакой сестры никогда не было? А потом, полгода назад, я наконец получила информацию. Имя. Адрес. И узнала, что опоздала.
Она отвернулась, и Даша увидела, как по ее щеке скользнула слеза. Одна-единственная, но такая красноречивая.
— Я приехала на ее могилу в тот же день, как узнала. Стояла здесь и думала: я искала ее всю жизнь. Мечтала о том, как мы встретимся, обнимемся, как я расскажу ей все. А теперь только камень и фотография. И пустота.
Они сидели молча, женщина и девочка, разделенные годами, но связанные чем-то более глубоким, чем время. Ветер шелестел голыми ветвями над головой, где-то каркала ворона, и серое небо давило на плечи своей тяжелой бесконечностью.
— А почему решили подойти ко мне? — наконец спросила Даша. — Зачем я вам?
Наталья повернулась к ней. Их глаза встретились, и девочка снова поразилась сходству. Те же серо-зеленые радужки, та же форма бровей, та же родинка над верхней губой. Словно мама смотрела на нее с другого берега реки.
— Потому что ты — все, что осталось от нее. Все, что осталось от нас. Потому что я столько лет была одна. Думала, что у меня нет никого на свете. А теперь оказалось, что есть. Ты моя племянница. И я хотела… я надеялась…
Обсуждение закрыто.