— Мне так сказали в детском доме. Видимо, решили, что сиротам легче думать, что мать умерла, чем знать, что она просто не захотела их растить. — Наталья перевернула листок. — Здесь есть имя. Настоящее имя. И последний известный адрес — тридцатилетней давности, но все же.
Они смотрели друг на друга. За окном падал первый снег, мягкий, невесомый.
— Она может быть жива, — прошептала Даша. — Наша… бабушка.
— Может. — Наталья положила письмо на стол. Руки дрожали. — Может, давно умерла. Может, не хочет, чтобы ее нашли. Может, даже не помнит, что когда-то родила двух девочек.
Тишина. Даша посмотрела на полку, где стояла мамина фотография. Та самая улыбка. Тот самый свет в глазах.
— Будем искать? — спросила она.
Наталья долго молчала. Смотрела на письмо, на фотографию сестры, на племянницу — единственную семью, которая у нее осталась.
— Не знаю, — сказала она наконец. — А ты хочешь?
Даша снова посмотрела на маму.
— Она бы хотела знать правду. Всю правду.
Пауза. Снег за окном все падал — тихо, упрямо, укрывая мир белым. Наталья улыбнулась. Впервые за весь разговор.
— Тогда будем искать. Вместе.
Субботнее утро выдалось холодным и снежным. Даша натянула вязаную шапку до самых бровей, повязала мамин шарф; запах духов давно выветрился, остался только запах шерсти и времени, но она все равно носила его, и вышла из квартиры. Только теперь она шла не одна. Наталья ждала ее у подъезда в теплом пальто, с термосом горячего чая и папкой документов под мышкой.
— Готова? — спросила она.
Даша кивнула. Они пошли по заснеженной улице: тетя и племянница, две женщины, связанные кровью и потерей, болью и надеждой. Две женщины, которые больше не были невидимками. Впереди ждала дорога. Долгая, трудная, неизвестная. Но теперь они пройдут ее вместе.
