— Мне почти нечего рассказать, — тихо ответила я. — В моей памяти нет ни запаха материнских рук, ни звука ее голоса, только холодные коридоры приюта и бесконечные серые будни. Все, что у меня было, — это серебряная рыбка, которую хранили в моем личном деле, и имя матери Лиза, написанное на обрывке бумаги, найденном в старом одеяле.
Старик слушал меня, не перебивая, и я видела, как на его висках вздуваются жилки от невыносимого напряжения. Он достал мобильный телефон. — Василий Григорьевич, окажи услугу, будь добр, — сказал он в трубку, и я поняла, что маховик его воли закрутился с новой силой.
— Поднимай все старые каналы. Нам нужно архивное дело о гибели моей Лизоньки, а также все данные про один детдом и его воспитанницу. Всю информацию я тебе сейчас перешлю голосовым сообщением.
На следующее утро в дверях кабинета появился Василий Григорьевич, крепкий мужчина с военной выправкой и лицом, испещренным морщинами, словно географическая карта пройденных им испытаний. Он мягко вошел и положил перед Ильей Даниловичем пластиковую папку. Старый богач коротко изложил своему товарищу последние новости и указал на меня.
— Нашлась моя кровиночка. Но мне двадцать лет назад каждый клялся, что выживших нет. Мы знали, что Елизавета была на последнем месяце.
Кто же спас ребенка? Я должен знать. Василий Григорьевич смотрел на меня словно на чудо и, с трудом совладав с эмоциями, заговорил.
— В первичных отчетах осмотра места катастрофы упоминается один из местных жителей, который первым вызвал спасателей. Я читал его показания: он заявил, что когда нашел вертолет, выживших в нем не было. На его словах и строилось итоговое заключение.
Я подалась вперед, ловя каждое слово, чувствуя, как сердце начинает биться в ритме этого расследования. Старый ветеран достал какую-то распечатку. — А теперь самое интересное, — продолжил Василий Григорьевич.
— Я пообщался с сотрудниками детдома. Одна из них вспомнила мужчину, который принес Дарью младенцем в детдом. И его приметы в какой-то степени совпадают с описанием очевидца авиакатастрофы, вероятно, это был один и тот же человек.
Илья Данилович тяжело оперся на подлокотник кресла. Он не мог поверить. Все эти годы он не допускал мысли, что его дочь могла прожить достаточно долго после падения вертолета, чтобы дать жизнь ребенку.
— Значит, она все-таки не погибла сразу, — прошептал он, и его голос дрогнул от вернувшейся невыносимой боли утраты. — Василий Григорьевич, найди мне этого человека. Я должен узнать правду.
Я видела, как в глазах магната вспыхнуло пламя, которое теперь невозможно было потушить ни ложью, ни годами забвения. После того как Василий Григорьевич покинул дом, старый хозяин собрал всю прислугу в гостиной, от повара до садовника. Я стояла чуть поодаль, чувствуя на себе их любопытные, а порой и косые взгляды.
Старик выехал в центр на своем кресле. — Слушайте меня внимательно, — начал он, обводя присутствующих властным взглядом. — С этой минуты Дарья — не наемный персонал и не гостья.
Это ее дом. Каждое ее слово в этом доме отныне — это мой приказ, обязательный к исполнению без обсуждений. Надеюсь, я выразился достаточно ясно для всех?
