Мы просто стояли в тишине сада. Горничная принесла плотный конверт с логотипом лаборатории Илье Даниловичу в кабинет. Пока он медленно вскрывал конверт ножом для бумаги, я стояла у окна, чувствуя, как внутри все сжимается от неизвестности, ведь моя жизнь и память о маме зависели сейчас от нескольких цифр.
Старый магнат вскрыл конверт и вытащил сложенный вдвое лист. Я замерла, боясь даже вздохнуть. Я видела, как его глаза быстро пробежали по строчкам текста.
Его брови поползли вверх, а взгляд застыл на одной точке. Нож для писем, который он все еще держал, выскользнул из его пальцев и беззвучно упал на ковер. Это было удивление человека, который уже почувствовал, но еще не осознал, как рушится его мир, построенный на лжи и цинизме, в котором он был королем.
Он перечитал строчку еще раз, а потом еще, и лист бумаги в его руках задрожал. Пересохшие губы шевельнулись беззвучно, произнося какие-то слова. Я видела, как в его глазах вспыхнул огонь паники и отрицания.
Он не хотел верить тому, что видел. Это противоречило всему, что он знал, всему, что ему говорили на протяжении долгих лет. Его пальцы судорожно сжали бумагу, сминая края.
Огонь в его глазах погас, оставив лишь пепел. Безжалостный циник, портовый магнат, человек, который не знал пощады в бизнесе, словно сдулся. Его плечи опустились, голова бессильно склонилась над столом.
Лист бумаги выпал из его рук и спикировал на пол. Тишина в кабинете стала невыносимой. В этой тишине я услышала его голос.
Он был тихим, надломленным, лишенным прежней силы, это был глухой страшный звук, в котором смешались боль, раскаяние и надежда. — Все это время они лгали мне, — прошептал он. Он медленно поднял голову, и его взгляд остановился на мне.
В нем было столько боли, столько тоски и столько узнавания. — Выйди на свет, девочка моя, — его голос сорвался. — Покажись мне.
Я сделала шаг вперед, выходя из тени от шторы. Солнечный луч упал на мое лицо. Я стояла перед ним: Даша, девочка из приюта, дочь его дочери, вернувшаяся из пепла.
Илья Данилович всматривался в мое лицо, словно пытался запечатлеть его в своей памяти. Его губы дрогнули, он хотел что-то сказать. В его глазах заблестели слезы, слезы безжалостного человека, который впервые за много лет позволил себе проявить чувства.
— Это невозможно, — произнес он, и в этом звуке было столько отчаяния, что у меня перехватило дыхание. — Это невозможно. Он закрыл лицо руками, и я увидела, как его плечи затряслись в беззвучном рыдании.
Мир рухнул. И в этом разрушении, в этой боли зародилось что-то новое, что-то, что должно было изменить нас обоих. Когда буря первых эмоций утихла, Илья Данилович указал мне на глубокое кожаное кресло рядом со своим.
Его взгляд, обращенный на меня, жадно ловил каждое движение. — Садись ближе, Даша, и расскажи мне все, что сможешь вспомнить, — негромко произнес он, и в его голосе больше не было той властной хрипоты, которая так испугала меня в первый день. Я опустилась в кресло, чувствуя, как мягкая кожа принимает меня в свои объятия, и, пытаясь справиться с волнением, стала подбирать слова…
