Он замолчал, и его лицо исказилось от застарелой муки. — Роды начались прямо там, в траве, от ужаса, наверное. За водой бегал.
Я принял это дитя своими грубыми трясущимися руками, а она крепко держалась за меня, превозмогая боль. — Не отдавай, только не тем, кто приедет, умоляю! Она сунула мне бумажку и затихла.
Она ушла у меня на руках, понимаете? Я как в бреду был, ничего не соображал. Герасим судорожно выдохнул, и по его щеке скатилась одинокая слеза.
— Вернулся в дом, вызвал помощь, но первыми приехали люди в костюмах. Я успел спрятать младенца в сарае, в сене, а сам стоял перед ними и дрожал. Они допрашивали меня, рыскали по углам, угрожая жестокой расправой, если хоть слово полиции пикну.
Велели врать, что никого живым не видел. Когда они уехали, я понял, что если оставлю ребенка себе, то они вернутся и за нами. Я дождался, как все утихнет, и отвез сверток к дверям местного детдома.
С тех пор я будто жил в могиле. Страх сожрал меня изнутри, превратил в тень. Каждый шорох за забором — и я уже трясся.
Вся жизнь пошла под откос. Илья Данилович молча сжал руку фермера. В этом жесте было и прощение, и уважение к человеку, который, несмотря на парализующий ужас, исполнил последнюю просьбу Елизаветы и сохранил девочке жизнь.
Когда фермер выздоровел, он продал всю свою скотину и переехал в уютный домик в пригороде. Там дедушка обеспечил ему покой и защиту до конца его дней. Клавдия ожидала суда под стражей, ведь доказательства ее вины были неоспоримы.
На торжественном приеме в управлении порта Илья Данилович официально ввел меня в совет управления как свою внучку и наследницу. Конечно, я ничего еще не знала, но с таким наставником желание обучиться всему крепло изо дня в день. Мы начали жесткую чистку правления, убирая людей Клавдии.
На их место пришли те, кто был этого достоин. Я больше не была прежней, я стала сильнее и счастливее. Наконец-то я обрела настоящую семью.
