Она на секунду запнулась. Быстро поправила себя. «Лиля сказала, что ты хочешь кое-что важное рассказать».
«Ты расскажешь это мне?» Миша посмотрел на нее очень долго. Потом посмотрел на меня.
Я ободряюще кивнула. «Расскажу», — сказал он. Они разговаривали в гостиной, только Ершова и Миша.
Мама присутствовала как законный представитель интересов ребенка. Кравцов остался со мной на кухне, скрупулезно записывая мои показания. Я говорила подробно и про кружку, и про сонливость, и про странные разговоры о квартире.
Он слушал, писал, иногда уточнял детали. Из гостиной не было слышно ничего, дверь была плотно прикрыта. Только раз донесся голос Миши, спокойный, ровный, что-то уверенно объяснявший.
Кравцов закончил запись, отложил ручку в сторону. «Лилия Сергеевна, вы сказали, муж вернется послезавтра?» «Да, вечером».
«Хорошо. Сегодня нам нужно будет обязательно осмотреть кабинет. Дверь туда заперта?»
«Да, ключ находится только у него». «Замок вскроем, с вашего официального разрешения. Вы собственник этого жилья?»
«Нет, дом оформлен на него, но я вправе дать согласие на осмотр как проживающий член семьи». «Вы все оформите, как положено?» Кравцов посмотрел на меня с легким удивлением: «Оформим, не сомневайтесь».
«Нужен ордер на обыск?» «Обязательно получим». Повисла короткая пауза.
«Вы юрист?» — спросил он. «Воспитатель, — сказала я. — Просто читала законы».
Он кивнул, без улыбки, но с чем-то очень похожим на уважение. Пока оформляли ордер, это заняло время: звонки, согласование с начальством. Мама увела Мишу подальше.
Они ушли в его детскую комнату. Я слышала оттуда приглушенные голоса. Мамин, спокойный, и Мишин, что-то увлеченно рассказывавший.
Пончик улегся у запертой двери. Я сидела на кухне и смотрела в окно. Небо было серым, ровным, без единого просвета.
Мрачный октябрь. Когда ордер официально получили, Кравцов позвонил подтвердить, и замок кабинета вскрыли очень быстро. Я стояла в коридоре, смотрела, как Кравцов входит внутрь.
Ершова вернулась из детской ко мне. «Миша очень четкий свидетель, — сказала она мне вполголоса. — Для своего возраста он исключительно наблюдателен».
«Детали полностью совпадают: место, время, описание порошка, флаконы в шкафу». Пауза. «Вы большая молодец, что сразу позвонили».
«Это он настоящий молодец, — сказала я. — Я просто услышала его». Из кабинета Кравцов вышел минут через двадцать.
Лицо у него было закрытым, но что-то в нем кардинально изменилось. «Лилия Сергеевна, — сказал он, — вы можете пройти со мной? Там есть кое-что, что вам нужно увидеть лично».
В кабинете пахло старой бумагой и чем-то металлическим. Стол, компьютер, запертые шкафы. На столе был раскрытый ящик.
Кравцов показал рукой, не трогая улики: «Вот посмотрите здесь». В ящике лежала небольшая жестяная коробка, открытая. Внутри несколько пакетиков с белым порошком, плотно закрытых, и странный флакон без этикетки.
Я содрогаясь смотрела на них. Белый порошок в маленьких пакетиках. «Это то, что описывал мальчик?» — спросил Кравцов.
«Именно так», — сказала я. «Хорошо, изымем все это для экспертизы». Потом в столе нашли дневник.
Он лежал в нижнем ящике стола, спрятанный под стопкой папок. Обычная общая тетрадь в клетку, синяя обложка, изрядно потрепанная. Имя на первой странице — Наташа.
Просто Наташа, без указания фамилии. Кравцов перелистал страницы, стал читать вполголоса отдельные фрагменты, не все. Я стояла рядом как вкопанная и слушала.
Наташа писала про то, как после обедов и ужинов ей становилось необъяснимо плохо. Как она засыпала раньше времени, а просыпалась с ужасной головной болью. Как пыталась говорить с Виктором об этом, а он объяснял все стрессом и банальной усталостью.
Как она начала панически бояться есть дома. Как он давил на нее по поводу доли в бизнесе: мягко, настойчиво, с неизменной улыбкой. Как она чувствовала, что происходит что-то страшное, но не могла поверить, потому что он все время доброжелательно улыбался.
Последняя запись, несколько строк, почерк уже совершенно другой, намного слабее. «Мишенька, мой маленький, прости маму, я не смогла защитить себя, но ты очень сильный. Расскажи кому-нибудь хорошему, ты умеешь, ты всегда умел безошибочно выбирать хороших людей».
Я не плакала. Я стояла прямо и не плакала, потому что если начну, то не остановлюсь, а мне сейчас категорически нельзя было останавливаться. «Она знала правду», — сказала я.
«Судя по записям, чувствовала беду, — сказал Кравцов. — Точно знала или нет, установит следствие». Он тяжело помолчал.
«Это важный документ, очень важный для дела». Потом они нашли на компьютере, в истории браузера и в переписке с каким-то юристом, запросы о порядке наследования. Искали информацию о переоформлении имущества при наличии беременной супруги. Даты этих запросов были свежими, совсем недавними.
Кравцов ничего не сказал, просто что-то молча записал. Меня попросили уехать с Мишей на время проведения следственных действий в доме. Мама уже оперативно собирала наши вещи.
Миша молча ей помогал, укладывал в рюкзак свои книги, любимых динозавров с полки, какую-то машинку. Перед выходом он остановился у порога своей комнаты. Посмотрел на кровать, на полку, на фотографию в рамке, которая стояла на тумбочке.
На фото была Наташа с маленьким Мишей. Она счастливо смеется, он смотрит в камеру очень серьезно. «Мы можем взять эту фотографию?» — спросил он.
«Конечно можем», — сказала я. Он взял ее аккуратно, двумя руками, и бережно убрал в рюкзак. Мы поспешно вышли.
Пончик шел рядом с Мишей, испуганно жался к его ноге. Умная собака, все чувствовала. На улице Миша остановился, посмотрел на дом.
Долго смотрел. «Мы сюда еще вернемся когда-нибудь?» — спросил он. «Нет, — сказала я честно. — Наверное, нет».
Он подумал, кивнул. «Ладно, — сказал он. — Мне этот дом никогда не нравился».
Мы сели в машину. Мама, я, Миша, Пончик. Поехали прочь.
Я смотрела в боковое зеркало, как дом уменьшается, навсегда уходит. Большой, красивый, кирпичный, с темными, пугающими окнами. Больше я в него никогда не вернулась.
Той ночью мы остановились у моих родителей. Мама позвонила папе из машины, коротко предупредила. «Сергей, мы едем к тебе, готовь диван».
Папа ничего не спросил, просто сказал: «Еду». Когда мы приехали, он стоял на пороге, в старом свитере, молчаливый и надежный. Посмотрел на Мишу, протянул ему руку.
«Сергей Николаевич, но можно просто дед Сережа». Миша пожал руку, серьезно, как взрослый человек. «Миша».
«Знаю, — сказал папа. — Пончика как зовут?» «Пончик».
«Хорошее имя. Пусть на кухне ночует, там сейчас теплее». Вот и все знакомство, без лишних слов, без пустых вопросов.
Миша уснул быстро, на диване в гостиной, под теплым пледом, Пончик у ног. Мы с мамой и папой сидели на кухне. Я рассказала всю страшную правду еще раз.
Папе рассказала. Он слушал молча. Когда я закончила, встал, подошел к окну, долго постоял.
Потом сказал: «Хорошо, что вовремя уехали». Больше он ничего не добавил. Для папы это было очень много.
Виктора задержали на следующий день. Он возвращался с поезда. Кравцов позвонил мне и сообщил: «Задержан, меру пресечения изберет суд».
Я сидела на маминой кухне, держала трубку и думала. Вот и все, началось. На душе было странно, не облегчение, еще рано было для облегчения.
Просто что-то сдвинулось, что-то правильно встало на место. Миша, когда я сказала ему об этом коротко, просто, без лишних подробностей, кивнул. «Значит, теперь все правильно?» — спросил он.
«Теперь все правильно». Он кивнул еще раз. Пошел на кухню кормить Пончика.
Следствие длилось мучительных семь месяцев. Рассказывать про каждый из них подробно я не стану. Скажу главное: эти семь месяцев были самыми тяжелыми в моей жизни.
Тяжелее, чем та ночь, когда Миша мне все рассказал. Потому что та ночь была — действие, спасительное движение, ясность. А следствие — это бесконечное ожидание.
Долгое, изматывающее, с бесконечными звонками, повестками, допросами, вопросы на которых задают по третьему разу. Мы жили у родителей. Мама отдала нам с Мишей свою спальню, сама перебралась к папе.
«Нам не привыкать, тридцать лет вместе спим, справимся с этим». Пончик обжился быстро, выбрал себе угол в коридоре и занял его с видом существа, которое всегда здесь жило. Миша привыкал к новым условиям медленнее, но привыкал.
Папа не задавал лишних вопросов. Он вообще немного говорил, просто делал то, что нужно. Приделал в детской удобный крючок для Мишиного рюкзака, починил скрипучую половицу в коридоре.
По выходным брал Мишу в гараж, что-то показывал, что-то объяснял про автомобильный двигатель. Миша возвращался с темными от мазута руками и серьезным лицом, докладывал мне. «Мы сегодня успешно меняли масло».
Я говорила «отлично». Он кивал с достоинством. Мама пекла по воскресеньям.
Не пироги — штрудель, ватрушки, печенье с домашним вареньем. Миша поначалу наблюдал за процессом издалека, потом начал подходить ближе. Потом однажды сам робко попросил: «Можно я тоже попробую?»
