— спросила она. Я сказала шепотом, чтобы не разбудить Мишу: «Мне нужно тебе кое-что важное сказать». «Я внимательно слушаю».
«Не сейчас, завтра. Можешь приехать ко мне завтра?» «Первым автобусом, — сказала она без лишних вопросов. — Буду ровно в десять».
Вот за что я безмерно люблю маму. Она не спрашивает «зачем», «что случилось», «почему такой срочности». Она просто говорит «буду в десять».
«Спасибо», — сказала я. «Лиля», — голос мамы стал чуть другим, намного серьезнее. «С тобой сейчас все в порядке?»
«Сейчас да, завтра все расскажу». «Хорошо, я обязательно приеду». Я положила телефон.
Посмотрела на спящего Мишу. Потом встала тихонько, вышла в коридор, прикрыла за собой дверь. Прошла в гостиную, села в кресло.
Пончик пришел следом, почуял что-то неладное, устроился у моих ног. Я опустила руку, ласково почесала ему за ухом. Он вздохнул, длинно, почти по-человечески.
Я думала предельно ясно и холодно. Я совсем не паниковала. Это меня саму сильно удивило.
Я ждала от себя паники, слез, полной растерянности. А внутри была только холодная ясность. Как будто что-то назревавшее наконец лопнуло, и теперь можно смотреть правде прямо в глаза.
Виктор вернется из командировки послезавтра вечером. У меня есть в запасе почти двое суток. Маму я увижу уже завтра утром.
Ей я расскажу все. Потом нужно думать дальше, что делать. Обращаться в полицию.
Как это делается, что нужно говорить, что потребуется для дела. Я не знала процедуры, не знала абсолютно ничего из этой области. Но это можно было легко узнать.
Миша. Что с ним будет, пока все это происходит? Его нужно обязательно защитить от родного отца.
Пока Виктора нет дома, он в безопасности. Потом нужно сделать так, чтобы он оставался в безопасности всегда. Я думала про ребенка, которого сейчас несу.
Ребенок ни в чем не виноват. Ребенок обязательно будет, что бы ни случилось дальше. Потом я снова подумала о кружке с чаем.
О той самой, которую я не выпила благодаря Мише. О сонливости после того вечера, когда все-таки выпила предложенный напиток. Мой нерожденный ребенок.
Я тогда была уже беременна. Что именно было в том чае? Холод прошел по моей спине.
Это был не страх, а нечто другое. Ярость, наверное, первобытная ярость. Тихая, контролируемая, но обжигающая ярость.
Я решительно встала и прошла на кухню. Открыла шкафчик над плитой, где Виктор обычно держал свои вещи. Какие-то инструменты, батарейки, разная мелочевка.
Посмотрела, но ничего подозрительного там не нашла. Прошла к его кабинету. Дверь была заперта.
Виктор всегда тщательно запирал кабинет на ключ. Говорил, что там рабочие документы, коммерческая информация. Я никогда не возражала: зачем мне его рабочие бумаги?
Сейчас запертая дверь кабинета выглядела совершенно иначе. Я не стала пытаться ломать крепкий замок. Не потому что побоялась последствий.
Я просто четко понимала: не нужно. Это не моя работа. Для этого есть специально обученные люди с полномочиями.
Вернулась в гостиную и снова села в кресло. Пончик снова уютно устроился рядом. За окном было очень темно и тихо.
За городом ни огонька кругом. Слышен только ветер. Я сидела и не переставая думала о Мише.
О том, как он целый год держал в себе этот страшный груз. Как придумал свой детский способ защитить меня. Маленький, несовершенный, но абсолютно настоящий.
Как он дождался, пока отца не будет дома, и все мне рассказал. Мама говорила ему: расскажи тайну кому-нибудь хорошему. Он выбрал именно меня.
Это безграничное доверие весило больше, чем все остальное в мире. Я сидела в темноте, держала руку на животе, тихо, едва касаясь, и думала. Мы обязательно справимся.
Я не знаю еще как, но мы справимся. Я умею делать то, что нужно, даже когда очень страшно. Сама же сказала ребенку, что это и называется смелость.
Под утро я все-таки задремала прямо в кресле. Пончик мирно сопел у моих ног. Снаружи рассветало: наступило серое, холодное, октябрьское утро.
Когда я открыла глаза, Миша уже стоял в дверях. Он молча смотрел на меня. «Ты прямо здесь спала?» — спросил он.
«Задремала немного». «Не в кровати?» «Так уж вышло».
Он подошел и встал рядом с креслом. Потом неловко, по-детски, погладил меня рукой по плечу. Один раз, очень коротко.
«Ты не испугалась?» — робко спросил он. «Того, что я тебе рассказал?» «Испугалась», — сказала я честно.
«Но это нормально. Помнишь, что я тебе говорила про смелость?» Он кивнул: «Я хорошо помню».
«Вот. Мы оба обязательно справимся». Он кивнул еще раз.
Серьезно, как будто подписал важное соглашение. «Я хочу есть, — сказал он. — Можно пожарить яичницу?»
«Можно все что угодно», — сказала я и с готовностью встала. Мы пошли на кухню. Я жарила ему яичницу.
Он сидел на стуле и беззаботно болтал ногами. Совсем по-детски. Наконец-то, по-детски.
Пончик крутился под ногами в надежде на вкусный кусочек. Обычное, мирное утро. Почти обычное.
За исключением того, что я знала теперь, точно знала, что после этого утра ничего не будет прежним. И это было абсолютно правильно. Мама позвонила в начале десятого.
«Лиля, я еду, буду даже чуть раньше». Я ответила: «Хорошо, я очень жду». И сразу отключилась.
Посмотрела на Мишу. Он доедал яичницу, старательно подбирая последние кусочки вилкой с тарелки. «Миш, — сказала я, — сейчас приедет моя мама».
«Моя мама, Галина Петровна, она добрая, не бойся ее». «Я не боюсь», — уверенно сказал он. «У тебя хорошая мама?»
«Очень хорошая». «Как у меня была», — сказал он просто. «Да, — сказала я, — как у тебя была».
Он кивнул и допил свое молоко. Все. Я была морально готова ко всему.
Мама приехала в четверть одиннадцатого. Раздался звонок в дверь. Я сразу открыла.
Она стояла на пороге в своем коричневом пальто с сумкой через плечо, лицо встревоженное, но очень спокойное. Такое лицо бывает у сильного человека, который умеет не пугаться раньше времени. Она вошла, разулась, внимательно огляделась.
Миша выглянул из гостиной, посмотрел на нее. Она посмотрела на него. «Ты, наверное, Миша?» — ласково спросила она.
«Да». «А я Галина Петровна, мама Лили». Повисла пауза.
«Ты любишь яблочный штрудель?» Миша удивился, кажется, совершенно не ожидал такого вопроса. «Не знаю, я еще не пробовал».
«Тогда мы скоро исправим это безобразие». Она повернулась ко мне: «Лиля, пойдем серьезно поговорим». И Мише: «Ты побудешь с собакой?»
Пончик уже радостно топтался рядом с Мишей. Миша кивнул. Мы с мамой прошли на кухню.
Я закрыла дверь, села. Она села напротив, не снимая пальто, сложила руки на столе и посмотрела на меня: «Рассказывай». Я рассказала абсолютно все.
Медленно, по порядку, с самого начала. Про порошок в кружке, про внезапную сонливость. Про слова «не пей» от Миши.
Про то, что он рассказал мне ночью. Про умершую Наташу. Про кабинет, который всегда заперт на ключ.
Про настойчивые разговоры о переоформлении моей квартиры. Мама слушала, ни разу не перебивая. Лицо у нее становилось все более жестким и закрытым.
Так бывает, когда человек сдерживает очень сильную реакцию. Когда я закончила, она молчала секунд тридцать. Потом спросила: «Ты звонила в полицию?»
«Нет, сначала хотела поговорить с тобой». «Правильно». Она встала, не торопясь, расстегнула пальто, повесила на спинку стула.
«Сейчас позвоним вместе». «Мам, я не знаю, что говорить, у меня нет прямых доказательств. Только слова Миши».
«Слова ребенка — это уже веское основание для проверки», — сказала она спокойно, как непреложный факт. «И то, что ты сама видела с кружкой, тоже расскажешь следователю».
«Это их работа — во всем разбираться». Она подошла, взяла меня за руку, крепко, двумя руками. «Лиля, ты сделала все правильно, что позвонила мне».
«Теперь внимательно слушай меня. Ты беременна. Миша с тобой, этот страшный человек вернется послезавтра».
«Нам нельзя больше тянуть». «Я знаю это». «Тогда бери и звони».
Я позвонила. Голос у меня был ровным, я строго следила за этим. Объяснила дежурному ситуацию: «Мой пасынок хочет дать показания о смерти своей матери».
«Я подозреваю, что она умерла не своей смертью, что мой муж напрямую причастен». Дежурный переключил на дежурного следователя. Тот задал несколько вопросов коротко, четко и сказал: «Ждите, к вам сейчас приедут».
Приехали через сорок минут. Двое сотрудников. Майор Кравцов, пожилой, основательный, с усталым лицом человека, повидавшего многое.
И капитан Ершова, молодая женщина с очень внимательными глазами. Ершова сразу спросила: «Мальчик здесь? Можно с ним поговорить?»
Я позвала Мишу. Он вышел из гостиной, Пончик преданно следовал за ним. Посмотрел на двух незнакомых людей в форме.
Не испугался, просто по-взрослому оценил. Ершова присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. «Привет, я Анна».
«Ты Миша?» «Да, Миша». «Твоя мама?»
