он не расспрашивал, потому что его не интересовало мое самочувствие, его интересовало совершенно другое. Несколько раз я звонила маме просто так, поговорить. Не рассказывала ничего конкретного, просто хотела слышать ее голос.
Она рассказывала про соседку, про папино давление, про то, что осенью надо будет закатать варенье. Это были обычные разговоры, очень теплые. После этих звонков мне становилось немного лучше, как будто кто-то приоткрывал форточку в душном помещении.
Я не говорила ей ничего, так как еще не знала, что говорить. Еще сама до конца не понимала. Токсикоз начался примерно тогда же: тихий, без острых приступов, но весьма ощутимый.
По утрам меня мучили тяжесть и неприятный привкус. Днем накатывала усталость, которая накрывала волнами. Я списывала часть своего состояния на беременность и была рада этому поводу.
Токсикоз позволял мне выглядеть нормально, объясняя мое странное поведение. Миша стал немного ближе ко мне, на самый маленький шаг. Однажды вечером, когда Виктор задерживался на работе, мы сидели с ним вдвоем и смотрели мультики.
Пончик лежал между нами на диване. Миша ел яблоко, которое взял сам, без предложений с моей стороны. Он жевал тихо, смотрел в экран, а потом вдруг заговорил.
«Лиля, тебе не одиноко?» — спросил он. Я опешила от неожиданности. «Почему ты спрашиваешь?»
«Ты иногда смотришь в окно, долго. Мама тоже так смотрела». Я не сразу нашлась с ответом, но потом сказала: «Бывает, думаю о разных вещах».
«О чем думаешь?» — уточнил он. «О тебе, о будущем». Он подумал, откусил еще кусочек яблока.
«Будущее бывает хорошим?» — спросил он. «Бывает. Очень хорошим».
«Откуда ты знаешь?» «Я видела хорошее будущее своими глазами у разных людей», — ответила я. Он кивнул серьезно, принимая к сведению.
Потом он снова уставился в экран. Мультик там был про приключения, что-то шумное и яркое. Миша смотрел, но я чувствовала, что он думает совершенно о другом.
Перед сном он впервые позволил мне почитать ему вслух. До этого всегда читал сам или отказывался, говоря, что уже большой. Я читала сказку про трех медведей.
Это было смешно, почти глупо для шестилетнего, но он не возражал. Лежал, смотрел в потолок, внимательно слушал. Когда я закрыла книгу, он спросил: «Лиля, ты не уйдешь?»
«Куда?» — удивилась я. «Никуда, просто не уйдешь?» Я посмотрела на него, на это маленькое бледное лицо в темноте, на голубые глаза, которые не были детскими совсем.
«Не уйду, — сказала я. — Я здесь». Он закрыл глаза и заснул очень быстро.
Я сидела рядом еще несколько минут, смотрела на него. Понимала со всей ясностью, которая иногда приходит в темноте и тишине, что люблю этого ребенка. Не потому, что должна, и не потому, что вышла замуж за его отца.
Просто люблю. Как любят детей, которые нуждаются в тебе, и которым ты нужна. А потом я задумалась.
Он боится, что я уйду. Почему он этого боится? Потому что взрослые из его жизни уходят.
Мама умерла, ушла навсегда. Он боится потерять близкого человека снова. Или он боится, что со мной случится то же, что с его мамой.
Я не позволила этой мысли закончиться. Встала тихо, вышла в коридор. За несколько дней до командировки Виктор снова заговорил о квартире.
На этот раз он высказался более конкретно. «Лиля, я поговорил с нашим юристом, — сказал он. — Он говорит, что пока ребенок не родился, удобнее оформить совместную собственность».
После рождения процедура сложнее, так как там другие правила. «Надо бы съездить к нотариусу, пока есть время», — добавил муж. Я внимательно смотрела на него.
Спокойное лицо, ровный голос. Ничего лишнего в эмоциях. «Виктор, — сказала я, — я не готова сейчас принимать такие решения».
«Я беременна, у меня токсикоз, я плохо соображаю. Давай после родов вернемся к этому». Повисла очень тихая пауза.
Что-то мелькнуло в его глазах. Быстрое, почти неуловимое движение. Это была не злость, а что-то намного холоднее.
«Конечно, — сказал он, — как скажешь». И дежурно улыбнулся. Я навсегда запомнила эту улыбку.
Она была физиологически правильной: губы в правильном положении, уголки подняты. Но она совершенно не дошла до глаз. Просто мышцы сделали то, что должны делать в такой ситуации.
Через два дня он уехал в командировку. Три дня, важные деловые переговоры. Сказал вечером, собирая чемодан: «Лиля, с Мишей справишься?»
«Конечно», — ответила я. «Если что, звони». «Хорошо».
Он уехал рано утром. Я даже не слышала, как он собирался, а когда проснулась, его уже не было. Миша сидел за столом, ел яблоко.
Пончик преданно крутился рядом. «Папа уехал?» — спросил Миша. «Да, в командировку, вернется через три дня».
Миша кивнул. Взял еще одно яблоко. И я это увидела совершенно точно: его плечи чуть опустились, заметно расслабились.
Как будто он выдохнул что-то тяжелое, что долго держал внутри. В тот день я приготовила на обед макароны с домашним соусом и тертым сыром. Сделала это просто и быстро.
Поставила тарелку перед Мишей. Он взял вилку. И начал есть по-настоящему.
Не две ложки, а целую тарелку. Медленно, аккуратно, но дочиста. Я сидела напротив и чуть не заплакала.
Улыбалась и чуть не заплакала одновременно от облегчения. «Вкусно?» — спросила я, когда он доел. «Да, — сказал он. — Ты готовишь вкусно, Лиля».
«Почему же ты раньше не ел?» Возникла долгая пауза. «Не знаю, — сказал он. — Не хотелось».
Я не стала на него давить. Уже знала: когда Миша закрывается, давить абсолютно бесполезно. Просто убрала тарелки, поставила чайник на плиту.
На следующий день мы пошли в парк. Было уже холодно, конец октября, мокрые листья лежали на земле. Но мы взяли Пончика и уверенно пошли.
Миша бежал за собакой, звонко смеялся. Смеялся по-настоящему, от души. Я шла следом и радостно думала.
Вот каким он должен быть в своем возрасте. Вот это — настоящий Миша. Мы купили горячий шоколад в ларьке у входа в парк.
Миша держал стакан двумя руками, грел ладони, пил маленькими глотками, смешно морщил нос. «Сладко?» — поинтересовалась я. «Очень, но вкусно».
Пончик сидел рядом и смотрел на стакан с такой жаждой, что Миша засмеялся снова. «Ему нельзя шоколад, — сказал он строго. — Нельзя».
«Ты правильно знаешь», — подтвердила я. «Мама говорила. Она читала про собак в книжке».
Он произнес это очень спокойно, без надрыва, просто как факт. Мама читала, мама говорила. Мама очень любила собак.
«Расскажи мне про маму, — попросила я. — Если хочешь». Он немного помолчал.
Потом начал: «Она была теплая. Когда обнимала, тепло было. Она пела песни».
«Не очень красиво, но мне нравилось. И она делала вкусный яблочный пирог. От него всегда хорошо пахло на кухне».
«Она была хорошая мама?» — спросила я. «Очень, — сказал Миша. — Самая хорошая».
Я нежно взяла его за руку. Он не отдернул ее. Мы пошли дальше по аллее.
Пончик весело носился впереди нас. Вечером, когда я укладывала его спать, он попросил снова почитать. Я читала что-то интересное про зверей и лес.
Он внимательно слушал. Потом сказал: «Лиля, я хочу тебе кое-что рассказать». «Расскажи», — предложила я.
«Завтра». Пауза. «Не сейчас, а завтра».
«Хорошо, — сказала я спокойно. — Я никуда не тороплюсь». Он кивнул и послушно закрыл глаза.
Я выключила свет и вышла из комнаты. Закрыла дверь. Остановилась в темном коридоре.
«Я хочу тебе кое-что рассказать». Это были совершенно другие слова. Не детское «угадай, что я сделал в садике».
Не «хочу собаку» или «можно мультик». Это было что-то глубоко другое. Я это остро чувствовала.
Я не спала в ту ночь почти совсем. Лежала и вслушивалась в тишину дома. Где-то шумел ветер, где-то Пончик переворачивался с боку на бок.
Где-то за стеной спал маленький мальчик, который хотел мне что-то рассказать. Рассказать завтра. Под утро я все-таки ненадолго задремала.
Мне приснилось что-то невнятное: кухня, горящая плита, кружка на краю стола. Я тянулась за ней и никак не могла дотянуться. Проснулась от того, что Пончик громко залаял в прихожей.
Он лаял на почтальона или на кошку за забором — он всегда лаял только на этих двоих. Встала, посмотрела в окно. Серое утро, белый иней на траве.
Октябрь был уже на излете. Миша уже находился на кухне. Сидел, спокойно ел хлеб с маслом.
Сам взял, сам ровно намазал. Посмотрел на меня, когда я вошла. «Доброе утро», — сказал он.
«Доброе. Как ты?» «Нормально», — ответил ребенок.
Я поставила чайник, нарезала свежее яблоко. Миша взял дольку без предложений с моей стороны, просто сам взял. Мы сидели и молчали.
Но это молчание было другим, нежели раньше. Не глухим, не напряженным. Просто очень тихим.
Как бывает, когда два человека сидят рядом, и им не нужно ничего объяснять. «Я хочу тебе кое-что рассказать», — крутилось в голове. Я смотрела на него через стол и напряженно думала.
Скажи мне. Я полностью готова слушать. Говори, когда будешь морально готов.
Сегодня, через неделю, через месяц. Я обязательно подожду. Я умею хорошо ждать.
Весь следующий день я упорно ждала. Не показывала вида, просто ждала. Мы с Мишей жили своей обычной жизнью.
Завтрак, садик, потом я заехала в магазин, купила продукты, вернулась домой, приготовила обед. Миша пришел из садика розовый с мороза, скинул ботинки в прихожей, бросился к Пончику, который уже крутился у двери. Они повозились в коридоре, Пончик лизал его в нос, Миша весело отпихивался и смеялся.
Потом пришел на кухню, сел за стол. «Будешь суп?» — спросила я. «Буду».
Он съел почти все содержимое тарелки. Попросил кусок хлеба. Съел и хлеб.
После обеда делал развивающее задание из садика. Прописи, выводил несколько букв. Сидел над тетрадью серьезно, смешно высунув кончик языка от усердия.
Я смотрела украдкой и умиленно думала. Вот он, самый настоящий. Вот каким он бывает, когда совершенно не боится.
«Боится». Это слово снова появилось само собой в мыслях. Чего боится шестилетний мальчик в собственном доме?
Я убирала посуду, протирала стол, переставляла банки в шкафу и безостановочно думала. Пыталась найти объяснение, которое не было бы таким страшным. Психологическая травма, горе, сильный стресс.
Все это правда, все это, конечно, есть. Но «не пей» — это не про психологическую травму. Это про что-то секретное, про что-то, что он видел своими глазами.
Вечером мы снова мирно смотрели мультики. Пончик крепко спал, задрав лапы. Миша ел мандарин, снимал дольки аккуратно, строго по одной.
Потом предложил угощение мне. «Хочешь?» «Хочу, спасибо».
Мы ели мандарин вместе и смотрели в яркий экран. Потом я сказала, не глядя прямо на него: «Ты говорил, хочешь что-то рассказать». «Я помню, я не тороплю».
«Просто я здесь, если захочешь поговорить». Он не ответил сразу, жевал дольку, смотрел в экран. «Я расскажу», — сказал он наконец.
«Потом расскажу». «Хорошо, — сказала я. — Когда будешь готов».
Укладывать его я пошла в половине девятого вечера. Он лег, я заботливо укрыла его одеялом. Почитала немного сказку, он сам об этом попросил.
Потом закрыла книгу, выключила верхний свет. Встала с кровати. «Спи, Миш».
«Лиля». «Да». «Ты не уйдешь сразу?»
