«Он вообще-то разговорчивее был до этого», — добавил он. Я слушала и сочувствовала. Не расспрашивала.
Не считаю правильным лезть в чужую боль с расспросами: если человек хочет рассказать, расскажет. Виктор рассказывал постепенно, что у него небольшая строительная компания. Что загородный дом, где они жили с Наташей и Мишей, теперь кажется слишком большим.
Что Миша хочет собаку, но он пока не решился. «Вы, наверное, понимаете детей лучше, чем я. Что посоветуете, брать собаку?» — спросил он.
Я посоветовала брать, потому что ребенку нужна живая душа рядом. Он позвонил через три дня. Взяли лабрадора.
«Миша назвал его Пончик», — сказал он, и я засмеялась. Он тоже смеялся. Потом возникла пауза, и он спросил: «Лиля, можно я вас приглашу на ужин?»
«Просто поговорить, мне нравится с вами разговаривать», — добавил он. Вот так это началось. Я бы солгала, если бы сказала, что не испытывала ничего особенного.
Испытывала. Он был именно таким, каким я себе представляла правильного мужчину. Мужчину, с которым хочется строить что-то настоящее.
Внимательный, не торопится, говорит то, что думает. Или так мне казалось. На первом ужине он выбрал хороший ресторан.
Не кричащий, не пафосный, а уютный, с деревянными столами и негромкой музыкой. Заказал еду, спросив сначала мои предпочтения. Это мелочь, но я замечаю такие мелочи: спросил, значит слышит.
Мы говорили долго. Про детей — он восхищался моей работой искренне, не из вежливости. Про Мишу — как тот постепенно оттаивает.
Про его компанию — без бахвальства, с усталостью человека, который много работает. Про мою квартиру, про родителей, про то, что я люблю осень и не люблю ранние подъемы. Он смеялся: «Воспитатель, который не любит ранние подъемы, это честно».
«Я профессионально не люблю, — сказала я. — Дома другое дело». Он смотрел на меня так, что у меня немного кружилась голова.
Ненавязчиво, просто внимательно. По-настоящему внимательно. Мы встречались два месяца.
Иногда втроем с Мишей ходили в парк, в кино на мультик. Один раз сходили в контактный зоопарк, где Миша впервые за все время нашего знакомства улыбнулся по-настоящему. Это случилось, когда кролик взял с его ладони морковку.
Я запомнила эту улыбку. Она была как проблеск солнца сквозь плотные тучи. Виктор делал все правильно: не торопил, не давил.
«Лиля, я понимаю, что Миша сложный, я понимаю, что ситуация непростая, но я хочу, чтобы ты знала», — говорил он. «Я серьезно, я не умею иначе». Я верила.
Почему бы не верить? Он ни разу не дал мне повода усомниться. Когда он сделал предложение, это было не торжественно, без коленопреклонения, просто однажды вечером сказал.
«Лиля, выходи за меня, я хочу, чтобы мы были семьей», — произнес он. Я сказала «да». Сразу, без долгих раздумий.
Потому что именно об этом и мечтала: о семье. И потому что думала: этому мальчику нужна мама. А я умею быть мамой, это я умею.
Мама Галина Петровна, когда узнала, сначала обрадовалась, потом немного насторожилась. «Лилечка, ты его хорошо знаешь? Вы ведь не так долго встречаетесь».
Папа Сергей Николаевич встретился с Виктором один раз, пожал руку, долго смотрел и сказал потом коротко: «Нормальный». Для папы это была рекомендация, и мама успокоилась. Свадьбу сыграли скромную: небольшой ресторан, самые близкие.
С моей стороны родители и Катя, с его стороны двое приятелей-партнеров по бизнесу. Миша был в белой рубашке, причесанный, тихий. Сидел рядом со мной за столом.
Когда все поднимали тост, он не пил даже лимонад, просто держал стакан в руках. Я подумала: ему неловко, праздник чужой, взрослый. Наклонилась к нему, шепнула: «Все хорошо?»
Он посмотрел на меня, серьезно, долго и кивнул один раз. Тогда я решила, что ничего страшного, стесняется. Он просто очень закрытый ребенок после потери мамы.
Ему нужно время, а я умею ждать. Вот в чем моя ошибка: я умела ждать и умела объяснять все логичными причинами. Это качество воспитателя — искать объяснения детскому поведению, не осуждать, давать время — хорошее качество.
Но оно же меня и ослепило. Мы переехали в дом Виктора, большой загородный дом в тридцати километрах от города. Добротный, кирпичный, с большим участком.
Наташа оформила дом на себя когда-то: так Виктор объяснил, слегка поморщившись. Она была человеком порядка, все распределяла. После ее ухода дом перешел к нему по наследству.
Внутри — дорогая мебель, просторная кухня, детская Миши с игрушками и книгами. Дом был красивым. Но в нем что-то было не так.
Не знаю, как это объяснить, но просто тишина в нем была неправильной. Слишком плотной. Первое утро в новом доме я встала рано и приготовила завтрак.
Яичница, тосты, нарезанные помидоры, сок: простое, но хорошее меню. Виктор похвалил: «Вкусно, Лиля». Миша сел за стол, посмотрел на тарелку и сказал: «Не голоден».
«Совсем? — удивилась я. — Ты не завтракал еще ничего?» «Не хочу есть», — ответил он.
Я не стала настаивать: первый день, новое место, стресс, бывает. На обед я сварила суп с фрикадельками. Дети обычно любят суп с фрикадельками, я знаю точно, в садике он всегда нарасхват.
Миша съел две ложки и отодвинул тарелку. «Наелся», — сказал он. «Мишенька, ты же едва попробовал», — произнесла я.
«Я наелся, тетя Лиля», — ответил он. Виктор, сидевший напротив, пожал плечами: «Не хочет — не ешь». Спокойно так сказал, как будто это нормально.
Я промолчала: первый день, надо дать время. Ужин Миша не тронул вообще. Сказал «не голоден» и ушел к себе.
Я убирала со стола и думала: может, он болен, может, простуда начинается. Пощупала лоб — нормальный. Спросила у Виктора, тот сказал: «Он часто так, аппетит плохой после потери Наташи, я уже привык».
«Привык». Ребенок не ест, и отец привык. Что-то в этом ответе мне не понравилось, но я не стала цепляться.
Мало ли, может и правда, горе по-разному бьет. Прошла неделя, Миша не ел, не полностью. Съедал иногда кусочек хлеба, пару ложек чего-нибудь, стакан молока иногда принимал, но не ел по-настоящему.
Завтраки стояли нетронутые, обеды съедались на треть. За ужином звучало «не голоден, Лиля», уже без слова «тетя». Немного освоился и уходил.
Я разговаривала с коллегой Ириной, она у нас методист, работает лет двадцать, видела всякое. Сказала ей: «Вот ситуация, ребенок не ест, как быть?» Ирина вздохнула: «Лиль, ты понимаешь, что ты мачеха?»
«Что для него ты — человек, который занял мамино место? Он тебя принять не может, а показывает это через еду, это протест, только не словами, а действием. Дай время».
Я кивала и думала: наверное, так, это просто протест. Но что-то не сходилось. Протест через еду — я видела такое.
Дети капризничают, требуют свое, закатывают сцены. Миша не капризничал, он не требовал ничего, не ныл, не говорил «хочу то» или «не хочу это». Он просто тихо и ровно отказывался, как человек, который принял решение.
Не истеричное детское решение, а взвешенное, твердое, взрослое. В шесть лет дети так не решают, или очень редко. По утрам я отвозила его в садик.
Виктор уезжал на работу раньше, и мы с Мишей несколько минут ехали вдвоем в машине. Он смотрел в окно, я иногда включала радио. Иногда мы говорили про погоду, про Пончика, про то, что сегодня в садике будут лепить или рисовать.
Он отвечал коротко, но отвечал. Это уже было кое-чем. Однажды по дороге он вдруг сказал: «Лиля, а ты умеешь делать котлеты?»
Я удивилась: он сам начал разговор, это было впервые по-настоящему. «Умею, а ты любишь котлеты?» — спросила я. «Мама делала, они у нее были маленькие, круглые, не такие, как в садике».
«Расскажи, какие», — попросила я. Он помолчал, потом сказал серьезно: «С луком, но лук был незаметный, она его мелко-мелко резала». «Я так умею, хочешь, приготовим в выходные?» — предложила я.
Долгая пауза: мы уже подъезжали к садику. «Может быть», — сказал он. И это «не нет» было уже хорошо.
В выходные я приготовила котлеты. Мелко нарезала лук, смешала с фаршем, слепила маленькие круглые. Виктор был дома, работал в кабинете.
Миша крутился рядом, наблюдал, не помогал, просто смотрел. Я позволила ему смотреть, не звала участвовать:
