Есть вещи, которые понимаешь только задним числом. Сидишь потом на кухне, смотришь в окно, и вдруг все складывается, как пазл, над которым бился месяцами, а потом одним утром встал, зевнул, глянул и увидел картинку целиком. И думаешь, как же я не видела, как?
Но тогда я не видела ничего. Я была счастлива. Я думала, что наконец-то свершилось вот оно, то самое, о чем мечтала с двадцати лет.
Семья, дом, мужчина рядом и маленький мальчик, которому нужна мама. Я работаю воспитателем в детском саду уже семь лет. Средняя группа, четыре-пять лет — это мой возраст, мои дети.
Я знаю, как пахнет утренник перед праздником: смесью клея, гуаши и детского волнения. Знаю, как выглядит ребенок, которого не обнимают дома. Он всегда чуть осторожнее тянется к взрослому, как тянутся к теплу, но боятся обжечься.
Знаю, как успокоить плачущего трехлетку в первый день в садике. Как объяснить пятилетке, что уход из жизни — это не страшно, это просто очень далеко. Дети — это мое, это единственное, в чем я никогда не сомневалась.
А вот с остальным — сложнее. Мне тридцать лет, когда я встречаю Виктора. Не тридцать с хвостиком, не около тридцати, ровно тридцать.
Недавно отметила, тихо, с подругой Катей в кафе, под бокал белого вина и разговоры о том, что жизнь только начинается. Катя всегда умела говорить правильные вещи. «Лиля, да ты еще совсем девчонка, все впереди», — говорила она.
Я улыбалась и кивала, а внутри… что там было внутри, я и сама не очень понимала. Не тоска, нет. Скорее, негромкое ожидание, что вот-вот что-то случится.
Должно случиться. Живу я одна в двухкомнатной квартире, которую мне оставила бабушка. Квартиру сдаю, доход небольшой, но стабильный.
Мне хватает, а сама снимаю комнату поближе к работе, так удобнее. Родители, мама Галина Петровна и папа Сергей Николаевич, живут в соседнем районе. Мы видимся каждые выходные.
Мама печет яблочный штрудель и всегда норовит положить мне с собой что-нибудь поесть, как будто я не умею кормить себя сама. Папа молчит больше, чем говорит, зато чинит все — от кранов до настроения. Я их люблю.
Я вообще умею любить, это, наверное, главное мое качество и одновременно главная уязвимость. Виктора я встречаю в конце сентября. В нашем садике при методическом центре работает кружок раннего развития, по субботам, для детей от пяти лет.
Не обязательно для нашего сада, просто для любых желающих. Виктор привел туда сына, Мишу. Я вела тот урок сама, так как коллега заболела, и меня попросили подменить.
Честно говоря, была немного недовольна, ведь это суббота, и я планировала съездить к маме. Но я пришла, расставила карточки, достала пластилин. Дети пришли разные: громкие, тихие, любопытные, зажатые.
Миша был из тихих, очень тихих. Светловолосый, голубоглазый, с лицом, которое даже в пять-шесть лет умеет быть непроницаемым. Он сел на самый крайний стул, аккуратно сложил руки на коленях и смотрел на меня внимательно, серьезно, совсем не по-детски.
«Как тебя зовут?» — спросила я. «Миша», — ответил он. «Миша, ты любишь лепить?» — «Не знаю, я не пробовал».
Я протянула ему кусочек голубого пластилина. Он взял двумя пальцами, осторожно, будто это что-то хрупкое. «Слепи что хочешь, все что угодно», — сказала я.
Он думал долго. Пока другие дети уже мяли и раскатывали с криком и смехом, Миша сидел, держал пластилин и думал. Потом начал лепить.
Очень сосредоточенно, не отвлекаясь. Когда показал, это была собака. Кривоватая, без ушей, но безошибочно узнаваемая собака, с хвостом и четырьмя лапами.
«Красиво!» — сказала я честно. «Это мама!» — сказал он и добавил, что она любила собак. Я не сразу поняла, что значит «любила» в прошедшем времени, но потом поняла.
После занятия в раздевалке я увидела его отца, Виктора Захарова. Высокий, широкоплечий, со спокойным, уверенным лицом. Из тех мужчин, про которых говорят: основательный.
Ухоженный, но без нарочитости, в пальто хорошего кроя, с негромким голосом. «Спасибо!» — сказал он мне, пока Миша застегивал куртку. Он объяснил, что они давно нигде не бывали.
«После потери жены мы оба немного… закрылись», — сказал он. «Сочувствую!» — ответила я, и это было правдой. Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе, но без навязчивости.
Потом улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, располагающая. «Вы здесь работаете постоянно?» — спросил он.
«Да, воспитатель средней группы», — ответила я. «Значит, увидимся в следующую субботу», — сказал он, и они ушли. Миша обернулся в дверях и посмотрел на меня.
Долго, с тем же непроницаемым выражением. Я помахала ему. Он не помахал в ответ, а просто смотрел.
Я тогда подумала: «Бедный мальчик, потерял маму, закрылся». Ему нужно время. О том, что будет дальше, я не думала, честно.
Я не строила планов. Не фантазировала. Просто думала, что это бедный мальчик.
Следующие несколько недель Виктор приводил Мишу каждую субботу. Мы разговаривали в раздевалке. Сначала по пять минут, потом по пятнадцать, потом он предложил выпить кофе, пока Миша занимается.
Кофе из автомата в коридоре — не самый романтичный вариант, но мы оба смеялись над этим. Смех у него был хороший тоже: негромкий, настоящий. Он рассказывал осторожно, дозированно.
Жена Наташа ушла из жизни полтора года назад. Врачи так и не смогли до конца объяснить причину. Что-то с органами: сначала печень, потом сердце.
Редкая форма заболевания, говорят. Она угасла за несколько месяцев. Голос звучал ровно, но за этой ровностью, я чувствовала, была настоящая боль.
Та, которая уже отболела, но след остался. Миша тяжело переживает, так как был очень привязан к маме. Повисла пауза….
