Он молчал. И это молчание было ответом.
Юля узнала от Александра, что Василиса Никитична уезжает в деревню, к дальним родственникам: там спокойнее, воздух чище, есть кому присмотреть. Она взяла отгул и поехала попрощаться. Старушка сидела на крыльце деревенского дома, чистила картошку в эмалированный таз. Увидев Юлю, выходящую из такси, улыбнулась той самой улыбкой, которую та запомнила с первой встречи в больничном коридоре.
— Похудела ты, дочка! Но глаза светлые стали. Значит, правильной дорогой пошла.
— Спасибо вам! — Юля села рядом на ступеньку. — За все спасибо! Если бы не вы тогда…
— Брось! — отмахнулась Василиса Никитична. — Я только подтолкнула. А идти ты сама пошла, своими ногами. Себя защитить смогла. Смогла? Вот и славно.
Старушка отложила нож, вытерла руки о фартук.
— Самое трудное теперь — жить без злости. Не все, кто тебя обижал — злодеи. Некоторые — просто уроки. Урок выучила — отпусти. Иначе эта тяжесть с тобой останется. А оно тебе надо?
Юля уезжала, оглядываясь на маленький дом с покосившимся забором, на фигуру старушки, машущей ей вслед. Случайная встреча в больничном коридоре, старая советская банкнота, несколько разговоров на деревянной скамейке — и вся жизнь перевернулась, встала на новые рельсы.
Осеннее утро в Житомире выдалось ясным. Солнце пробивалось сквозь занавески съемной квартиры, рисуя на полу золотистые полосы. Юля проснулась раньше будильника, полежала немного, глядя в потолок, потом встала, заварила чай, подошла к окну. Внизу просыпался город, спешили на работу люди, мамы вели детей в садик, старик выгуливал собаку. Жизнь продолжалась, не останавливаясь ни для кого. Тишина больше не давила, одиночество перестало пугать.
Юля допила чай, оделась, бросила последний взгляд на комнату — маленькую, чужую, но уже ставшую своей, — и вышла на работу. Любить — не значит жертвовать собой до изнеможения. Жить вместе — значит жить честно. А когда честность уходит, уход становится не поражением, а спасением. Она поняла это теперь. Приняла как часть себя.
Обсуждение закрыто.