— Я видела переписку с Любовью, — перебила она спокойно, и это спокойствие далось ей удивительно легко. — Видела переводы. Видела все.
Он замолчал, и в этом молчании было больше правды, чем во всех его словах за пять лет. Юля взяла чемодан, прошла мимо него в коридор, надела пальто.
— Юля, подожди, давай поговорим. Это не то, что ты думаешь, я могу объяснить…
— Не надо, — сказала она, открывая дверь. — Я уже все поняла.
Такси ждало у подъезда. Она села на заднее сиденье, назвала адрес матери на другом конце Житомира и всю дорогу смотрела на проплывающие мимо улицы, не чувствуя ни облегчения, ни боли — только странную пустоту, которая, впрочем, была лучше той тяжести, что давила последние недели.
Наталья Михайловна открыла дверь, увидела дочь с чемоданом и ни о чем не спросила. Просто обняла крепко, по-матерински, и сказала негромко: «Проходи, твоя комната ждет».
Ночью Юля лежала в своей старой комнате, слушая тиканье настенных часов, которые висели здесь еще с ее школьных времен, и смотрела на знакомые трещинки на потолке, на выцветшие обои, на полку с книгами, которые читала в юности. Впервые за долгое время она чувствовала себя в безопасности.
— Я расстроюсь, только если ты будешь терпеть и мучиться, — сказала мать утром за завтраком, наливая ей чай в знакомую с детства чашку. — А если решила жить по-человечески, я рада. Давно пора было.
Повестка в суд пришла через две недели. Глеб опередил ее с иском о расторжении брака, видимо, решив, что нападение — лучшая защита. Юля взяла конверт, вскрыла его, прочитала и сказала матери без дрожи в голосе:
— Я к этому готова.
На первом заседании ее представитель, та самая женщина-юрист, к которой она ходила на консультацию, изложила факты ясно и последовательно: совместно нажитое имущество, выплаты по кредиту из общих средств, регулярные переводы на сторону без ведома супруги. Глеб сидел напротив, и его лицо менялось с каждым новым документом, который доставали из папки. Сначала недоумение, потом раздражение, потом что-то похожее на страх. Лидия Васильевна ждала в коридоре и после заседания пыталась успокоить сына, приговаривая что-то про наглость и неблагодарность.
— Какова ваша позиция? — спросил судья, обращаясь к Юле.
— Я хочу, чтобы все было по закону, — ответила она, глядя прямо перед собой. — Не хочу ни победить, ни проиграть. Хочу справедливости.
Заседание закончилось без окончательного решения, назначили следующую дату. Выходя из здания суда, Глеб догнал ее на ступенях.
— Тебе больше нечего мне сказать? — спросил он, и в его голосе смешались злость и растерянность.
— Я сегодня достаточно сказала.
Через неделю Лидия Васильевна появилась у дома Натальи Михайловны. Без предупреждения, без звонка — просто возникла на пороге в своем дорогом пальто, которое странно смотрелось на фоне старого подъезда хрущевки. Ее тон был уже не таким резким, как раньше, скорее уставшим, надломленным.
— Можно войти? Поговорить хочу.
Они сели на кухне втроем: Юля, мать и свекровь. Наталья Михайловна поставила чайник, но никто не притронулся к чашкам.
— Юля, ты действительно хочешь довести это до конца? — спросила Лидия Васильевна. — Подумай хорошенько. Ты на Глеба давишь, себе же хуже делаешь. Кому ты нужна будешь — разведенка без гроша?
Обсуждение закрыто.