— Запомни, что я тебе говорила, — прошептала она, глядя Юле прямо в глаза. — Сохрани все, что видела и знаешь. Пустым обещаниям не верь, красивым словам не верь. Понадоблюсь — Сашка тебе мой номер даст, позвони в любое время. Я старая, но голова еще работает и кое-что в жизни понимаю.
— Спасибо вам. — Юля почувствовала, как горло сжимается, как трудно становится говорить. — Я не знаю, что бы со мной было без вас. Так бы и жила слепая, так бы и верила до последнего.
Василиса Никитична улыбнулась тепло и грустно, с пониманием человека, который сам прошел через что-то похожее.
— Ты мне еду носила, я тебе глаза открыла. Мы квиты, дочка. Так жизнь устроена: добро за добро, только не всегда в той же монете, не всегда так, как ожидаешь.
Александр подхватил мать под руку, помог дойти до лифта, придерживая на каждом шагу. У дверей Василиса Никитична обернулась и посмотрела на Юлю долгим взглядом. Казалось, она хотела сказать что-то еще, что-то важное, но передумала, решила, что все главное уже сказано. Двери лифта закрылись с мягким шорохом, и Юля осталась одна в пустом больничном коридоре, сжимая в кармане старую банкноту, которая больше не казалась оскорблением, а стала чем-то совсем другим. Эта бумажка, выцветшая и бесполезная в любом магазине, превратилась в талисман, напоминание о том, что иногда нужен чужой человек, случайная встреча, нежданное слово, чтобы увидеть очевидное, которое прячется у тебя под носом.
Старушка вошла в ее жизнь случайно, а изменила все: научила смотреть открытыми глазами, слушать не только слова, но и молчание, защищаться там, где раньше только терпела. Быть хорошим человеком — благословение, но быть хорошим без умения постоять за себя — дорога в никуда. И Юля слишком долго шла по этой дороге.
Она стояла у окна и смотрела, как внизу, на больничной парковке, Александр усаживает мать в машину, как захлопывается дверца, как автомобиль трогается с места и исчезает за поворотом. Теперь она осталась одна. С полученным знанием, с собранными доказательствами, с четким пониманием того, что ждет ее впереди и против кого придется бороться. Пора было действовать.
Глеба выписали через три дня после отъезда Василисы Никитичны, и Юля приехала забрать его домой — как полагается жене, молча, без упреков, без вопросов. Всю дорогу в такси он смотрел в окно, она — на свои руки, лежащие на коленях, и между ними висела тишина, которую никто не решался нарушить.
Дома она помогла ему устроиться на диване, принесла воды, поправила подушку под загипсованной ногой. Привычные движения, выполненные механически, без тепла, которое когда-то в них вкладывалось.
— Ты какая-то странная стала, — сказал Глеб, глядя на нее снизу вверх. — Молчишь все время. Случилось что?
— Ничего не случилось, — ответила Юля ровно. — Просто устала.
Она ушла в спальню и начала собирать вещи — только свои, личные, те, что принадлежали ей до брака и во время него. Одежду, документы, фотографии родителей, несколько книг, косметику. Чемодан, который они покупали вместе для поездки в Турцию три года назад, наполнялся медленно и методично, и каждая вещь, уложенная внутрь, отрезала еще один кусочек прошлой жизни.
— Ты куда это собираешься?
Глеб появился в дверях спальни, опираясь на костыль, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на растерянность.
— К маме. Поживу пока там.
— В смысле? Поживешь? Ты что, уходишь?
Юля застегнула чемодан и выпрямилась, посмотрев на него прямо, без привычного желания отвести взгляд.
— Да, Глеб, ухожу.
— Из-за чего? Из-за той бабки и ее бредней?
— Юля, ты же умная женщина, неужели ты…
Обсуждение закрыто.