Старушка покачала головой, и в этом движении было столько привычного смирения, что у Юли защемило под ребрами.
— Сын на другом конце стран работает. Обещал приехать, как вырвется. Я тут пока одна.
— Давайте я вам что-нибудь из буфета принесу. Поесть хотите?
— Ой, да что ты, деточка, не надо беспокоиться…
— Надо, — сказала Юля тверже, чем собиралась. — Вам что лучше: бульон, кашу?
Василиса Никитична — так звали старушку — согласилась на бульон и вареное яйцо. Юля пошла к буфету, составляя в голове два списка. Для Глеба — котлеты, которые он любит, свежий хлеб, минералку без газа. Для старушки — то, что полезно после травмы. Разница между этими списками тогда не показалась ей странной.
Вернувшись, она сначала занесла еду мужу. Глеб молча взял контейнер, открыл, поковырял вилкой котлету. Он даже не сказал спасибо, просто начал есть, уставившись в телефон.
— Тебе что-нибудь еще нужно? — спросила Юля, стоя у кровати. — Может, книгу принести?
— Иди уже, завтра приедешь пораньше.
Она вышла и направилась в женскую палату. Василиса Никитична приняла бульон обеими руками, как драгоценность. Глаза ее заблестели, покраснели по краям.
— Дочка! — прошептала она. — Господи, какая ты добрая! Дай я тебе заплачу, у меня есть немного. Вот, возьми!
Она потянулась к тумбочке, но Юля мягко остановила ее руку.
— Не нужно! Правда, не нужно!
— Я не люблю одалживаться! — сказала старушка серьезно. — Не молодая уже, не хочу долгов оставлять.
— Это не долг. Ешьте, пока горячее!
Следующие дни слились в однообразную рутину. Ранним утром Юля приезжала с домашним завтраком для Глеба и заходила в буфет за едой для Василисы Никитичны, вечером повторяла то же самое с ужином. Она помогала старушке дойти до туалета, однажды успела подхватить ее, когда та оступилась на скользком линолеуме. Василиса Никитична весила так мало, что Юля испугалась, не сломает ли ей что-нибудь еще. Старушка благодарила каждый раз, называла дочкой, пыталась всучить мятые купюры, которые Юля неизменно отводила обратно к ней в ладонь.
Глеб становился все более раздражительным. На третий день он швырнул ложку в контейнер так, что брызги разлетелись по одеялу.
— Опять то же самое! Надоело! Что, трудно разнообразие какое-то придумать?
— Я могу завтра другое приготовить. Скажи, что хочешь.
— Да ничего я не хочу. Ходи к своей бабке, раз тебе там интереснее, а меня не трогай.
Юля стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и продолжала убеждать себя: он измотан постельным режимом, ему страшно, он не привык быть беспомощным.
— Ты лучше родной дочери для меня, — сказала ей Василиса Никитична тем же вечером, когда Юля поправляла ей подушку.
Она улыбнулась в ответ, но улыбка получилась кривая, потому что внутри что-то дрогнуло и сдвинулось, как треснувший лед на реке.
На пятый день в палату к Василисе Никитичне ворвался худой мужчина лет пятидесяти, небритый, с ввалившимися от усталости щеками. Он упал перед матерью на колени прямо посреди палаты, схватил ее руки и прижался к ним лбом.
— Мама, прости! Прости, что так долго! Вахта, не отпускали, я сразу, как смог…
— Саша, сыночек! — Василиса Никитична погладила его по голове. — Ты добрался, и слава богу! А я тут не одна была. Вот, познакомься — Юленька! Если бы не она, не знаю, как бы я тут выжила!
Александр поднялся, повернулся к Юле, и в его глазах стояли слезы.
— Спасибо вам! Сколько я должен? Я заплачу, сколько скажете!
— Ничего вы не должны!
— Так нельзя, — вмешалась Василиса Никитична. — Саша, подожди! Юленька, подойди ко мне!
Она достала из-под подушки аккуратно сложенный носовой платок с вышитыми по краю васильками и вложила Юле в руку. Внутри лежала бумажка, желтоватая, потертая на сгибах. Юля развернула и увидела 25-купюру образца 1961 года.
Что-то внутри нее лопнуло.
— Это что? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим, хриплым от подступающих слез. — Это шутка такая? Я вам пять дней еду таскала, помогала, ночами не спала, а вы мне — бумажку, которую даже в магазине не примут?
Юля сама не понимала, откуда взялась эта ярость. Накопившаяся усталость, бессонные ночи в кресле у кровати мужа, его молчание и упреки — все вырвалось наружу и выплеснулось на человека, который меньше всего этого заслуживал.
Из коридора донесся знакомый голос. Глеб стоял в дверях, опираясь на костыли, и смотрел на жену с кривой усмешкой.
— Вот видишь, нечего лезть, куда не просят. Сама виновата, добилась благодарности.
Василиса Никитична не отвела взгляда от лица Юли. Она протянула руку и мягко сжала ее пальцы, все еще сжимавшие старую банкноту.
— Я не хотела тебя обидеть, дочка, — сказала она негромко. — Я хотела тебя от большой беды уберечь. От беды, которая, может, в твоем же доме сидит.
Она потянула Юлю за руку, усадила рядом с собой на край кровати.
— Послушай меня, старуху. Есть вещи, которые выглядят ценными, а внутри — пустота. Вот эти 25 когда-то были деньгами, большими деньгами, на них месяц прожить можно было. А теперь — бумажка, память одна. Так и слова бывают: вроде любовь, вроде семья, а копнешь — вранье.
Глеб фыркнул в дверях и заковылял обратно в свою палату. Василиса Никитична проводила его взглядом, потом снова повернулась к Юле.
— Пойдем-ка в коридор, дочка, поговорить надо.
Они вышли из палаты и сели на ту самую скамейку, где Юля увидела старушку в первый день. Василиса Никитична заговорила тихо, наклонившись к ней:
Обсуждение закрыто.