— Тайна исповеди. Священный долг.
Он не мог никому рассказать. Это противоречит всем церковным канонам. Но он нашёл компромисс. — Какой компромисс? — После каждой исповеди отец приносил ему вещи жертвы. Сумку, документы, украшения.
Отец Василий называл это «вещественными грехами». Он верил, что, храня их на освящённой земле, он каким-то образом облегчает участь погибших. Молился за их души. Служил панихиды, без имён. Алексей слушал, не веря своим ушам. Это было безумие.
Два брата: один совершал зло, а другой священник, который покрывал его во имя каких-то странных религиозных убеждений. — А следы? — спросил он. — Как он избавлялся от них? — С помощью оборудования. Отец кремировал все вместе с официальными покойниками. Две-три процедуры в день.
Кто будет считать? Пепел высыпал в общую яму на кладбище. Никаких следов. Теперь Алексей понял, почему Громовы были так неуязвимы. Похоронный бизнес — идеальное прикрытие для таких дел. Доступ к оборудованию, к процессам, к кладбищу.
Никаких лишних вопросов. Никаких улик. — Вы знали всё это восемь лет, — сказал он. — Восемь лет. И молчали. — Да. После 2015-го были ещё жертвы, — Громов кивнул.
— Две. Анна Сорокина в 2017-м и Юлия Воронцова в 2019-м. Юлия Воронцова — дочь областного прокурора. Алексей вспомнил. Следователь Козлова упоминала, что одна из жертв была связана с прокуратурой. — Вы понимаете, что вы соучастник? — спросил он.
— Вы знали и молчали. Две женщины погибли после того, как вы узнали правду. Их судьбы на вашей совести. — Думаете, я не знаю? — Голос Громова дрогнул. — Думаете, я сплю по ночам?
Каждый раз, когда пропадала очередная девушка, я надеялся: это не он. Это кто-то другой. А потом находил новую запись в дневнике и… — Он ударил кулаком по рулю. — Я трус. Понимаете? Жалкий трус.
Я боялся потерять все. Карьеру, семью, положение. Боялся позора. Боялся, что мать узнает. Она умерла в 2018-м, так и не узнав. Может, это к лучшему?
— Почему вы рассказываете мне это сейчас? — спросил Алексей. — Потому что все кончено. Вы нашли мешки. Следствие раскопает правду. Рано или поздно.
Козлова хороший следователь. Она не отступит. И отец прокурора… Он три года давит на всех, требует найти дочь. Теперь, когда ее вещи нашли… — Громов покачал головой.
— Мой отец — конченый человек. 81 год, но голова ясная. Он уже понял, что это конец. Вчера звонил мне, просил помочь. Говорил, что нужно избавиться от каких-то еще следов. Я отказал.
— И что теперь? — Я буду давать показания. Расскажу все, что знаю. Про дневник, про дядю, про мешки. Пусть судят меня как соучастника. Я это заслужил.
Но отец должен ответить за все. Алексей смотрел на него с недоверием. — Почему я должен вам верить? Может, это ловушка? Может, вы хотите узнать, что я знаю, и потом… — Потом что? Устранить вас? — Громов горько рассмеялся.
— Я не преступник, Морозов. Я трус и подлец, но не это. И потом, какой смысл? Козлова уже знает про сережки вашей сестры. Свидетельница, которую вы нашли, даст показания. Ваша папка с материалами — я видел, как вы ее несли от редакции — ляжет на стол следователю.
Все уже в движении. Остановить это невозможно. — Он повернулся к Алексею. — Я рассказываю вам это не потому, что хочу обелить себя. Я хочу, чтобы вы знали правду. Всю правду.
О том, что случилось с вашей сестрой. Вы заслуживаете этого. — И что случилось с ней? Громов помолчал. — В дневнике отца Марина была одиннадцатой записью. Он познакомился с ней за несколько месяцев до исчезновения.
Случайно. На заправке. Разговорились. Она рассказала, что хочет стать актрисой. Он сказал, что знает людей в столице. Может помочь с контактами.
Алексей закрыл глаза. Марина всегда была доверчивой. Слишком доверчивой. — В тот день он позвонил ей на работу, — продолжал Громов. — Сказал, что едет в Киев по делам и может захватить ее. Якобы там будет кастинг для какого-то сериала.
Она отпросилась, вышла, села к нему в машину. А потом… Потом он отвез ее за город. Там все и произошло…
