Снежана смотрела на него, на это жалкое, слабое, трусливое существо, которое два года притворялось любящим мужчиной, которое пыталось играть в хищника, и проиграло с треском.
— «Кефир» не имеет полномочий останавливать уголовное расследование.
Ангелина, белая как мел, схватилась за живот и повернулась к Вадиму, все еще не понимая масштаба катастрофы. — Ты обещал позаботиться о нас, ты говорил, что все будет хорошо.
Снежана посмотрела на нее, и в этом взгляде не было ненависти. Она сама когда-то побывала в похожей ловушке.
— У тебя пять минут, чтобы уйти отсюда. Он лжец, Ангелина, профессиональный, талантливый лжец. Ты следующая жертва, просто еще не поняла этого. Беги, пока можешь.
Ангелина выбежала из квартиры, не оглядываясь, не прощаясь, и стук ее каблуков по лестнице, растворился в тишине, оставив после себя только эхо. Полицейский защелкнул наручники на запястьях Вадима, металл звякнул о металл, и этот звук показался Снежане самой прекрасной музыкой, которую она когда-либо слышала.
Развод прошел быстро, почти буднично. Вадим не оспаривал ничего, понимая, что любое сопротивление только ухудшит его положение на уголовном процессе, который маячил впереди неотвратимой тенью. Снежана сохранила все активы, квартиру на Французском бульваре и то, что было гораздо важнее, чувство собственного достоинства, растоптанное и возрожденное из пепла.
На уголовном процессе, проходившем в здании суда, Лариса Аркадьевна, сидевшая на скамье подсудимых рядом с сыном, дала показания против него, пытаясь смягчить собственный приговор.
— Он заставил меня принимать эти деньги, — говорила она, не глядя на Вадима. — Я не понимала, что это откаты, я думала, это его премии.
Снежана наблюдала за лицом Вадима в тот момент, когда родная мать предавала его ради сокращения срока, и выражение полного опустошения, промелькнувшее в его глазах, почти вызвало у нее жалость. Почти.
Вадим получил четыре года колонии общего режима. Лариса Аркадьевна — два года условно и обязательные работы.
Снежана вышла из здания суда на солнечный свет октябрьского дня, и ветер с моря ударил ей в лицо, холодный и чистый. Ей было 32 года. Она была разведена, свободна и совершенно одна. Испуганная девушка, которая пряталась под гостиничной кроватью, исчезла навсегда, но на ее месте появилась женщина, закаленная в огне предательства, и этот огонь оставил ожоги, которые не заживали еще долго.
Три года, последовавшие за процессом, превратили Снежану в того, кого в деловых кругах Одессы называли «ледяной королевой логистики». Она присоединилась к холдингу отца официально, не как ассистент и не как дочка директора, а как коммерческий директор, заслужившая эту должность бессонными ночами над отчетами и переговорами.
Работала по 16 часов в день, возвращалась домой затемно и не встречалась ни с кем. Каждый мужчина, который ей улыбался, вызывал немедленное подозрение, и она спрашивала себя, он видит ее или миллионы, маму или лотерейный билет.
Утешением стала музыка. Снежана купила рояль, старинный «Бехштейн», который занял половину гостиной в квартире, и каждый вечер изливала ярость, боль и одиночество в клавиши. Шопен, Рахманинов, Чайковский, композиторы, которые понимали страдания лучше любого психотерапевта.
Виталий Тихомиров появился на благотворительном вечере в Филармонии, когда Снежане было 35, и она уже смирилась с мыслью, что останется одна навсегда. Он подошел к ней у фуршетного стола, где она стояла с бокалом шампанского и выражением человека, отбывающего повинность.
— Ты выглядишь так, будто предпочла бы удаление зуба без наркоза, чем присутствие здесь, — сказал он вместо приветствия.
Снежана обернулась. Мужчина лет 38, в костюме, который сидел хорошо, но выглядел слегка поношенным на локтях. Его руки, она заметила это сразу, были рабочими руками, с мозолями и следами краски под ногтями, не руками человека, который только подписывает чеки и жмет ладони на приемах.
— Я работаю реставратором, — объяснил он, перехватив ее взгляд. — Восстанавливаю исторические здания. Руки отмыть невозможно в принципе.
Он уговорил ее пройти в пустой концертный зал, где стоял рояль, и сыграть что-нибудь, «потому что ты смотришь на инструмент, как на старого друга, а на людей, как на потенциальных врагов».
Снежана села за рояль и сыграла Ноктюрн Шопена, полный такой тоски, что сама удивилась, откуда в ней столько невыплаканных слез. Когда последняя нота растаяла в пустом зале, Виталий посмотрел на нее, не на украшение, не на платье, и спросил:
— Кто тебя так обидел, Снежана?
Вопрос был настолько прямым, настолько неожиданным, что пробил ее броню насквозь. Она встала и ушла, почти убежала, не попрощавшись.
На следующий день в ее офис доставили посылку, редкий альбом с фотографиями старой Одессы, изданный крошечным тиражом. Записка гласила: «Для души без обязательств. Виталий».
Шесть месяцев они пили кофе в маленьких кафе старого города, обсуждали историю и реставрацию, и Виталий не знал, кто ее отец. Первые три месяца он думал, что она просто менеджер высокого звена в какой-то компании. Когда узнал правду, его реакция оказалась совсем не той, которую она ожидала.
— Отлично, — вздохнул он. — Теперь мне нужно беспокоиться, что люди сочтут меня охотником за состоянием. Представляешь, как сложно купить подарок на день рождения женщине, которая может купить весь флот Черного моря?..
Обсуждение закрыто.