Она говорила ровным, монотонным голосом, не обращаясь ни к кому конкретно, словно читала вслух протокол заседания. Роман слушал, почтительно склонив голову и периодически вставляя реплики:
— Да, маме досталось… Тогда время другое было, не то что сейчас… Я помню, ты рассказывала про того начальника цеха, который пытался своего племянника без очереди на жилье пропихнуть.
— А как же? — оживилась Лариса Андреевна, поймав нить. — Пришел ко мне, коньяк армянский на стол ставит. А я ему говорю: «Уберите, гражданин Сидоров, свою взятку. У меня люди по 15 лет в коммуналках ютятся, с туберкулезниками в одной кухне, а ваш племянник вчера только из института выпустился, еще пороху не нюхал». Так и ушел ни с чем. Обиделся, конечно. Пытался меня потом со света сжить. Но я — кремень, меня голыми руками не возьмешь.
Она сделала паузу, чтобы отпить чай, который уже успела себе налить. Кира смотрела на нее и видела не просто пожилую женщину, а систему. Непреклонную, уверенную в своей правоте советскую систему, воплощенную в одном человеке.
— И квартиру свою я не получила, я ее выстрадала, — продолжила она, отставив чашку. — Десять лет в очереди, десять лет по профкомам, по месткомам, каждую бумажку, каждую справку собирала. Муж мой, Ромин отец, царствие ему небесное, уже отчаялся. Говорил: «Лариса, брось, не дадут нам ничего». А я ему: «Нет, дадут. Положено». И добилась. Когда ордер получила, пришла в нашу комнату в коммуналке, села на пол и заплакала. Впервые за много лет. Потому что это была победа, понимаешь, девочка?
Она впервые за весь вечер посмотрела прямо на Киру, и ее бесцветные глаза впились, как буравчики.
— Победа. А у вас сейчас что?
Кира вздрогнула от неожиданности.
— У нас? — переспросила она.
— Ну да, у вас, у молодых. Пришел в банк, расписался в бумажке — и вот тебе квартира. Ни борьбы, ни страданий. Легкие деньги. А что легко достается, то не ценится. Это не твое, по правде сказать. Это банковское. Сегодня ты платишь, а завтра — бац! Сократили на работе, и все, пошла на улицу. С одним чемоданом. А моя квартира — моя. Настоящая. Каждая трещинка в ней, каждый гвоздик — все родное. Я ее никому не отдам.
Ее слова, как мелкие камушки, били по самому больному. Кира почувствовала, как внутри все сжимается от холодной, бессильной ярости. Легкие деньги? Она мысленно пробежалась по последним семи годам своей жизни. Студенческая подработка по ночам, расшифровка аудиозаписей для журналистов до ломоты в пальцах. Два года без отпуска, когда она брала на себя участки заболевших коллег, чтобы получить премию. Экономия на всем: на еде, на одежде, на транспорте. Она помнила, как стояла в магазине перед парой красивых зимних сапог и не купила их, потому что 4 тысячи — это почти 10% от суммы, которой ей не хватало до первоначального взноса. Она помнила унизительные разговоры с банковскими менеджерами, сбор бесконечных справок, страх, что не одобрят.
И вот эта женщина, пришедшая в ее дом, в ее выстраданную крепость, говорит ей, что все это несерьезно и легко.
— Да, мам, ты права, — снова поддакнул Роман, доедая свой кусок. — Сейчас все по-другому, проще как-то. Без души.
Кира опустила вилку. Аппетит пропал окончательно. Она посмотрела на Романа, на его сытое, благодушное лицо, и впервые за все время их отношений почувствовала к нему не просто обиду, а что-то похожее на презрение. Он сидел здесь, в ее квартире, ел ее еду и предавал ее. Спокойно, методично, с каждым своим кивком, с каждым «да, мама, ты права». Он не просто уклонялся от конфликта. Он был на другой стороне. Не на ее стороне.
Ужин закончился в гнетущей тишине. Лариса Андреевна, очевидно, высказала все, что хотела, и теперь молча пила уже третью чашку чая. Роман ковырялся в телефоне, выискивая какие-то смешные картинки и периодически хмыкая себе под нос. Было уже почти десять вечера. Кира встала и начала убирать тарелки со стола. Это был общепринятый сигнал, вежливый намек на то, что вечер подходит к концу.
— Ром, уже поздно, — сказала она как можно мягче, проходя мимо него с горой посуды. — Твоей маме, наверное, тяжело добираться будет. Последний автобус до ее дома, кажется, в десять тридцать отходит.
Роман поднял на нее глаза, и в них мелькнуло что-то вроде паники.
— А, да… Мам, может, такси вызовем? — неуверенно предложил он.
Лариса Андреевна посмотрела на него так, будто он предложил ей немедленно отправиться пешком на Северный полюс.
— Какое такси? Куда я поеду на ночь глядя? — произнесла она с холодным удивлением. — Я устала. У меня давление может подскочить от ваших дорог.
И тут произошло то, чего Кира никак не могла ожидать. Лариса Андреевна, не говоря больше ни слова, наклонилась, расстегнула молнию на своей необъятной сумке и извлекла оттуда пару старых, поношенных вязаных тапочек. Они были из какой-то грубой серой шерсти, с помпонами, которые когда-то, видимо, были белыми, а теперь пожелтели от времени и стирок. С тихим вздохом облегчения она сняла свои уличные туфли, аккуратно поставила их у ножки дивана и с наслаждением сунула ноги в эти домашние, свои, принесенные с собой тапочки.
Это был жест окончательной и бесповоротной оккупации. Человек, принесший с собой сменную обувь, не собирается уходить. Он собирается остаться. Затем она встала, подошла к дивану, властным движением сдвинула свою сумку в сторону и вольготно, по-хозяйски расположилась на нем, вытянув уставшие ноги. Она откинулась на спинку и прикрыла глаза, демонстрируя крайнюю степень утомления.
Кира стояла посреди комнаты, глядя на эту сцену, и не могла вымолвить ни слова. Абсурдность происходящего была настолько велика, что казалось сном. Вот она, ее новая гостиная, вот ее новый диван, за который она еще не выплатила кредит, и на нем, в ее доме, развалилась чужая женщина в своих собственных тапочках, всем своим видом показывая, что она здесь надолго.
Кира перевела взгляд на Романа. Он уже снова уткнулся в свой телефон. Голубоватый свет экрана освещал его лицо, делая его чужим и отрешенным. Он ссутулился в кресле, подтянув колени, и, казалось, изо всех сил старался сжаться, стать невидимым, раствориться в этом уютном кресле, которое они с Кирой выбирали вместе. Он видел. Он все прекрасно видел и понимал. Он слышал про автобус. Он видел тапочки. Он видел, как его мать располагается на диване с видом полноправной хозяйки. И он выбрал спрятаться. Спрятаться за маленьким светящимся прямоугольником, который создавал иллюзию, что он не здесь, что все это происходит без его участия. Предательство было уже не просто подозрением. Оно стало фактом, материальным, как этот диван, как эти уродливые серые тапочки.
— Я… посуду помою, — глухо сказала Кира, просто чтобы что-то сказать, чтобы нарушить эту оглушительную тишину, в которой громко тикали только настенные часы.
Она ушла на кухню, почти сбежала. Это была единственная территория, которая пока еще оставалась ее. Она открыла кран. Горячая вода с шумом ударила в металлическое дно раковины. Кира подставила руки под струю, почти обжигаясь. Ей хотелось смыть с себя это липкое, унизительное чувство. Она взяла губку, выдавила на нее каплю моющего средства и принялась яростно тереть тарелки. Скрип губки по керамике, звон посуды, шум воды — все это помогало заглушить мысли.
Но мысли были настойчивы. Они лезли в голову, как тараканы из щелей. Подушка. «Суховато». «Легкие деньги». «Не твое, а банковское». Тапочки. И, наконец, спина Романа, сгорбившаяся над телефоном. Каждый образ был как пощечина.
Она мыла посуду и чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Первоначальная растерянность и обида сменялись чем-то другим — холодным, твердым и тяжелым. Это была злость. Но не та горячая, истеричная злость, которая заставляет кричать и бить посуду. А другая, спокойная и расчетливая. Она поняла, что имеет дело не с «человеком старой закалки». Она имеет дело с захватчиком, с опытным, матерым стратегом, который шаг за шагом, сантиметр за сантиметром отвоевывает себе жизненное пространство, проверяя границы дозволенного. А ее жених, ее мужчина, ее опора — всего лишь пособник оккупанта, коллаборационист.
Из гостиной доносились приглушенные звуки. Кажется, Лариса Андреевна включила телевизор. Кира услышала знакомые интонации политического ток-шоу..
Обсуждение закрыто.