Его белый халат был разорван на груди, нижняя челюсть неестественно сдвинута вбок, из рассеченной брови текла кровь, заливая правый глаз и скапливаясь в ушной раковине. Рядом с ним, прислонившись спиной к книжному шкафу, стояла Радмила Чеглокова, бледная, с растрепанными волосами, с разбитыми костяшками правой руки, на которых запекалась кровь, и смотрела на лежащего Ермилова взглядом, в котором не было ни торжества, ни злости, а было лишь глубокое, всепоглощающее опустошение, какое бывает у человека, который только что сделал нечто непоправимое и уже начинает осознавать последствия. Три медсестры, Любова Мирошкина, Ярослава Кудрявцева и Забава Пересветова, стояли в дверях за спиной охранника, прижавшись друг к другу, как перепуганные птенцы.
Они прибежали на шум несколькими минутами ранее, но ни одна из них не решилась войти в кабинет, пока внутри продолжалось то, что они слышали через закрытую дверь. Глухие удары, звон разбивающегося стекла, грохот падающей мебели и странные нечеловеческие звуки, которые, как выяснилось позже, издавал Ермилов, пытаясь подняться после первого броска и получая удар за ударом. Все три женщины были в состоянии шока, их трясло.
Любова Мирошкина, самая молодая из них, беззвучно плакала, закрыв рот ладонью, а Забава Пересветова, женщина 45 лет с 20-летним стажем работы в этой больнице, стояла белая, как мел и повторяла шепотом одну и ту же фразу «Господи, она его убила! Она его убила! Она не убила!» Ермилов был жив, он дышал, его грудная клетка поднималась и опускалась в рваном ритме, но выглядел он так, словно попал под грузовик, а не получил удары от женщины, которая весила 62 килограмма. Охранник Бубенцов, придя в себя, сделал то единственное, на что хватило его соображения. Он подошел к Радмиле и неуверенным голосом попросил ее пройти с ним вниз, на вахту.
Радмила посмотрела на него. Одного этого взгляда было бы достаточно, чтобы Бубенцов попятился и больше к ней не приближался, но затем молча кивнула и пошла к двери. Она переступила через ноги лежащего Ермилова с какой-то механической отстраненностью, словно переступала через бревно на лесной тропинке и вышла в коридор.
Медсестры расступились перед ней, как расступается толпа перед человеком, от которого исходит невидимая, но ощутимая волна опасности. Радмила спустилась на первый этаж, села на стул возле вахты и сложила руки на коленях. Она не пыталась убежать, не пыталась оправдаться, не пыталась позвонить кому-либо.
Она просто сидела и ждала, глядя в стену перед собой невидящим взглядом человека, чей внутренний мир рушится медленно и неотвратимо, как здание, подорванное изнутри. Адреналин, который минуту назад заставлял ее тело двигаться с нечеловеческой скоростью и точностью, начал отступать. И на его место пришла тупая, тяжелая усталость, смешанная с осознанием того, что ее жизнь – та новая, мирная, с трудом построенная жизнь, которую она пыталась наладить после ухода из армии, только что закончилась в кабинете на четвертом этаже этой проклятой больницы.
Полицейский наряд прибыл в составе двух сотрудников – старшего лейтенанта Лукьяна Жаворонкова и сержанта Ефима Куропаткина. Жаворонков – худощавый мужчина, 38 лет, с острым, внимательным лицом и привычкой говорить медленно, тщательно подбирая слова, вошел в больницу первым и сразу отметил странную атмосферу. В приемном отделении стояла неестественная тишина, несколько санитарок жались к стене с испуганными лицами, а охранник на вахте выглядел так, словно увидел привидение.
Рядом с вахтой на стуле сидела молодая женщина в белом медицинском халате с пятнами крови на рукавах и разбитыми костяшками пальцев. Она сидела неподвижно, с прямой спиной и сложенными на коленях руками, и в ее позе было что-то, что заставило Жаворонкова насторожиться. Он повидал за годы службы немало людей, совершивших насильственные действия, пьяных дебоширов, обезумевших от ревности мужей, уличных хулиганов, и все они вели себя одинаково – либо буйствовали, либо истерили, либо пытались убежать.
Эта женщина не делала ничего из перечисленного. Она сидела с таким спокойствием, которое бывает только у людей, имеющих специфическую подготовку, у военных, у сотрудников спецслужб, у профессионалов, для которых экстремальная ситуация является не исключением, а нормой. Жаворонков мысленно отметил это и поднялся на четвертый этаж, где его ждало зрелище, подтвердившее его догадку.
К моменту прибытия полиции Ермилова уже привели в чувство. Дежурный врач Святогор Лопотников, тот самый молодой терапевт, чей неразборчивый почерк стал одним из звеньев в цепи событий этой ночи, оказал главврачу первую помощь. Остановил кровотечение из рассеченной брови, зафиксировал шейный отдел позвоночника воротником шанса, на всякий случай, и вызвал бригаду скорой помощи для транспортировки в хирургическое отделение областной больницы, потому что перелом нижней челюсти требовал вмешательства челюстно-лицевого хирурга, которого в маленькой Волховской больнице не было.
Ермилов сидел на полу, прислонившись спиной к своему столу, прижимая к лицу окровавленное полотенце, и из-за этого полотенца выглядывали его глаза, мутные, налитые кровью, полные боли и той особой, ядовитой злобы, которая рождается в душе человека, впервые в жизни оказавшегося в роли жертвы. Когда он увидел полицейских, он попытался заговорить, но сломанная челюсть превращала каждое слово в мучительную пытку, и вместо члена раздельной речи из его рта вырывалось нечто среднее между мычанием и хрипом. Лопотников, стоявший рядом, выступил переводчиком.
Главврач требует немедленно арестовать медсестру Чеглокову, которая без всякой причины напала на него в его собственном кабинете и нанесла ему тяжелые телесные повреждения. Старший лейтенант Жаворонков достал блокнот и начал опрос свидетелей. Три медсестры, Мирошкина, Кудрявцева и Пересветова, были допрошены по очереди в пустом ординаторском кабинете на третьем этаже.
Все три были напуганы, растеряны и давали показания сбивчиво, путаясь в деталях и противореча друг другу в мелочах. Любова Мирошкина, самая молодая, рассказала, что услышала крик Ермилова из кабинета, затем какой-то грохот, а потом все стихло. Она не видела, кто начал конфликт, потому что дверь кабинета была закрыта, и она подошла к ней только после того, как услышала звуки борьбы.
Ярослава Кудрявцева показала примерно то же самое, добавив, что видела, как Радмила поднималась на четвертый этаж за 20 минут до инцидента, и что выражение ее лица было спокойным и обычным, без признаков агрессии. Забава Пересветова, единственная из трех, кто работала в больнице достаточно долго, чтобы знать о повадках Ермилова все, на секунду замелась перед ответом на вопрос о том, мог ли главврач спровоцировать конфликт. Жаворонков заметил эту заминку, короткую, почти незаметную, но красноречивую, как пауза перед ложью, и задал вопрос повторно, мягче, доверительнее.
Пересветова опустила глаза и тихо сказала, «Я не знаю, что произошло в кабинете. Я ничего не видела». И в этих словах «я ничего не видела» звучало не правда, а страх.
Привычный, многолетний, впитавшийся в кости страх перед человеком, который даже лежа на полу со сломанной челюстью продолжал внушать ужас своим подчиненным. Пересветова знала, что Ермилов мог схватить Радмилу за волосы, она видела подобное раньше с другими медсестрами. Но сказать об этом полиции означало бы навлечь на себя гнев главврача, который рано или поздно выйдет из больницы и вернется в свой кабинет.
И тогда горе будет тому, кто посмел свидетельствовать против него. Радмилу задержали в 6 часов 40 минут утра. Старший лейтенант Жаворонков спустился к ней на первый этаж, представился, объяснил, что она задерживается по подозрению в нанесении побоев и попросил проследовать в патрульную машину.
Радмила встала со стула, протянула руки для наручников. Жест автоматический, рефлекторный, выдающий человека, знакомого с процедурой задержания не понаслышке. И Жаворонков снова отметил про себя, что эта женщина определенно не та, за кого себя выдает.
Он не стал надевать наручники. Формально задержанная не оказывала сопротивления и не представляла непосредственной угрозы и проводил ее к машине, придерживая за локоть, как положено по уставу. Радмила села на заднее сиденье, сержант Куропаткин завел двигатель и машина тронулась в направлении отделения полиции Волхова.
Через заднее стекло Радмила видела, как к входу в больницу подъезжает машина скорой помощи, вызванная для Ермилова, и как несколько медсестер стоят у крыльца, глядя вслед полицейской машине с выражением, которое невозможно было прочитать однозначно. В нем смешались испуг, сочувствие, недоумение и что-то еще, что при большом воображении можно было принять за тайное, запретное, невысказанное удовлетворение. В отделении полиции Радмилу поместили в комнату для допросов, маленькое помещение с серыми стенами, привинченным к полу столом и двумя стульями, где следователь капитан Архип Столетов, грузный мужчина с рыжими усами и вечно сонным выражением лица, начал составлять протокол.
Радмила отвечала на вопросы коротко и точно. Да, она ударила главного врача. Да, она нанесла ему телесные повреждения.
Да, она признает факт применения физической силы. На вопрос о причинах она ответила, что Ермилов первым применил к ней физическое насилие, схватил за волосы и причинил боль, и что она действовала инстинктивно, защищая себя. Столетов записал ее слова, поднял на нее сонные глаза и спросил, есть ли у нее доказательство того, что Ермилов напал первым.
Радмила молча покачала головой. Камеры в кабинете не было, свидетелей, видевших начало конфликта, не было. Ее слово стояло против слова главврача.
Столетов вздохнул. Он был достаточно опытным полицейским, чтобы понимать, что правда в этом деле, скорее всего, на стороне задержанной, но он был также достаточно опытным полицейским, чтобы понимать, что правда без доказательств не стоит ничего. Особенно, когда на другой стороне стоит человек со связями в городской администрации.
Радмиле предъявили обвинение по статье 112 уголовного кодекса «Умышленное причинение вреда здоровью средней тяжести» и поместили в изолятор временного содержания. Она провела там двое суток в камере с облупившейся краской на стенах, тусклой лампочкой под потолком и жестким деревянным настилом вместо кровати, прежде чем ее адвокат, назначенный государством молодой юрист Златаяр Вершинин, только начинавший свою карьеру и получивший это дело просто потому, что в тот день была его очередь дежурить, добился ее освобождения под подписку о невыезде. Выходя из здания полиции на серую дождливую апрельскую улицу, Радмила остановилась на крыльце, подставила лицо мелким холодным каплем и закрыла глаза.
Она знала, что впереди ее ждет суд и знала, что шансы на справедливый исход минимальны. В маленьком городе, где прокурор дружит с женой обвинителя, а заместитель мэра играет с ним в бильярд, правосудие работает по своим собственным неписанным правилам. Но в тот момент, стоя под дождем с закрытыми глазами, она думала не о суде и не о справедливости.
Она думала о том, что впервые за три месяца гражданской жизни почувствовала себя собой, настоящей собой. И это ощущение было одновременно освобождающим и пугающим, потому что настоящая Радмила Чеглокова была не тихой медсестрой с аккуратным хвостом и мягким голосом, а боевой машиной, созданной для уничтожения. И эта машина, однажды включенная, уже не могла быть выключена обратно.
Судебное заседание было назначено на 24 мая 2024 года, ровно через месяц после инцидента в кабинете главного врача. За этот месяц жизнь Радмилы Чеглоковой превратилась в существование, лишенное цвета, звука и смысла. Серая, вязкая, как болотная трясина, в которой ты тонешь медленно, по сантиметру в день, и не можешь не ускорить процесс, не выбраться на твердую землю…
Обсуждение закрыто.