И когда стакилограммовая туша Ермилова рванулась вперед с Ревом, который был слышен, вероятно, через две закрытые двери и целый коридор, Радмила сделала то, чему ее учили в первый же месяц подготовки. Она ушла с линии атаки. Простой, экономный шаг влево.
Не прыжок, не кувырок, не театральный уклон, а именно шаг, спокойный и точный, как движение шахматной фигуры. И Ермилов пролетел мимо нее, едва не врезавшись в дверь кабинета. Он остановился, развернулся и уставился на нее с выражением тупого изумления.
Он точно помнил, что она стояла прямо перед ним, он видел ее своими глазами, он бросился точно на нее и каким-то необъяснимым образом она оказалась в другом месте, словно телепортировалась, словно была не из плоти и крови, а из дыма. Ермилов замахнулся правой рукой, широко размашисто, вкладывая в удар весь свой вес и всю свою ярость. Это был удар грузчика, а не боксера.
Медленный, очевидный, телеграфированный за целую секунду до момента контакта. Для Радмилы, привыкшей к спаррингам с профессиональными бойцами, которые наносили удары со скоростью, не фиксируемой обычным человеческим глазом, этот замах выглядел так, словно время замедлилось. Она нырнула под его руку, пропустив кулак над своей головой.
Он рассек воздух с тихим свистом и ударил в пустоту. И в тот же момент нанесла точный, короткий, хлесткий боковой удар в челюсть Ермилова. Удар пришелся в точку, которую боксеры называют кнопкой.
Место соединения нижней челюсти с височной костью, где проходит ветвь тройничного нерва. Попадание в эту точку вызывает мгновенное сотрясение вестибулярного аппарата, кратковременное нарушение кровоснабжения мозга и, как следствие, потерю координации. Голова Ермилова дернулась вбок.
Его глаза на долю секунды потеряли фокус, ноги подкосились, и он пошатнулся, отступив на два шага назад и схватившись рукой за край стола, чтобы не упасть. Но он не упал. Масса тела, которая делала его неуклюжим в атаке, сейчас сыграла ему на руку.
Она придавала ему устойчивость, как придает устойчивость тяжелому кораблю его собственный вес. Он тряхнул головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее звон. И в его затуманенных глазах мелькнуло что-то новое.
Уже не просто ярость, а ярость, замешанная на панике, потому что до его одурманенного адреналином мозга начало доходить, что происходит нечто, к чему он абсолютно не готов. В следующее мгновение Ермилов сделал то, что окончательно определило исход этого поединка. Он схватил со своего стола тяжелый металлический степлер, массивную черную конструкцию весом в добрых полкилограмма, которой он пользовался для скрепления толстых стопок документов.
Он сжал его в правой руке, как сжимают молоток, и замахнулся, целясь Радмиле в голову. Это было уже не просто нападение. Это была попытка нанести серьезное увечье.
И именно в этот момент Радмила перестала сдерживаться. До сих пор она действовала в режиме обороны. Уклонялась, уходила от атак, нанесла лишь один ответный удар.
Но импровизированное оружие в руках противника перевело ситуацию в категорию, которая на языке ее инструкторов называлась «Угроза жизни и здоровью». И правила реагирования на такую угрозу были просты и однозначны. Нейтрализовать противника максимально быстро и эффективно, используя все доступные средства.
Когда рука Ермилова со степлером пошла вниз, Радмила перехватила ее обеими руками, левой за запястье, правой за предплечье, и провела болевой прием на лучезапясный сустав, резко вывернув кисть наружу. Боль была такой острой и мгновенной, что пальцы Ермилова разжались сами, и степлер полетел на пол, глухо ударившийся ковер и отскочив под стол. Ермилов взвыл не от ярости, а от настоящей пронзительной боли.
И этот вой был первым честным звуком, который он издал за все время этой схватки. Но Радмила не остановилась, потому что ее тело работало в режиме, который не предусматривал пауз. Каждый прием перетекал в следующий, как слова перетекают в предложение, как ноты перетекают в мелодию.
Не отпуская вывернутую руку Ермилова, она нанесла серию из трех коротких резких ударов в корпус. Первый в область солнечного сплетения, точно между ребрами, туда, где сходятся нервные окончания диафрагмы. Второй в правое подреберье, в область печени, где даже несильный удар вызывает острую боль и рефлекторное сокращение мышц.
Третий снова в солнечное сплетение, но уже сильнее, с вложением всего веса тела через поворот бедер. Каждый удар был нанесен с хирургической точностью, не широко и размашисто, как бил Ермилов, а коротко, компактно, с минимальной амплитудой и максимальной проникающей силой. Это были удары профессионала, который знает анатомию человеческого тела, не хуже хирурга, и умеет использовать эти знания не для лечения, а для причинения боли.
Ермилов согнулся пополам, как складной нож. Его рот раскрылся в беззвучном крике. Удар в солнечное сплетение парализовал диафрагму, и он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни закричать.
Он стоял согнувшись, с багровым лицом и выпученными глазами, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и в этот момент Радмила завершила бой. Аперкот, удар снизу вверх, нанесенный в подбородок согнувшегося противника, был последним аккордом этой короткой, жестокой симфонии. Радмила вложила в него все, и технику, отточенную тысячами повторений на тренировках, и силу мышц, закаленных годами физической подготовки, и ту холодную, расчетливую ярость, которая накопилась в ней за месяцы унижений, которым она была свидетельницей, за слезы Глафиры Шестопаловой, за сломанные карьеры десятков медсестер, за страх, в котором жил весь коллектив больницы.
Кулак Радмилы врезался в подбородок Ермилова снизу, отбросив его голову назад с такой силой, что зубы лязгнули, а по кабинету разлетелись мелкие брызги крови из разбитой губы. Тело Ермилова на мгновение выпрямилось, словно кто-то дернул его за невидимую нить, привязанную к макушке, а потом рухнуло назад, как падает срубленное дерево, не складываясь, не оседая, а именно падая целиком, всей массой, с глухим тяжелым ударом, от которого задрожал пол и зазвенели стекла в книжном шкафу. Стокилограммовое тело главврача лежало на спине посреди кабинета, раскинув руки среди разбросанных бумаг, опрокинутых стульев и рассыпавшихся папок.
Глаза его были закрыты, рот полуоткрыт. Из разбитой губы и рассеченной брови стекала кровь, собираясь в маленькую темную лужицу на темно-зеленом ковре. Он был без сознания, полностью, абсолютно, бесповоротно нокаутирован, как боксер после пропущенного удара в финальном раунде.
Радмила стояла над ним, тяжело дыша. Адреналин еще бурлил в ее крови, и руки мелко дрожали. Не от страха, а от физиологической реакции на выброс гормонов стресса.
Она посмотрела на свои кулаки. Костяшки пальцев правой руки были разбиты и кровоточили. Кожа на указательном и среднем пальцах содрана до мяса.
Боль она пока не чувствовала. Адреналин блокировал болевые сигналы, но знала, что почувствует позже, когда тело выйдет из боевого режима. Она перевела взгляд на Ермилова и с профессиональной отстраненностью оценила его состояние.
Дышит ровно. Грудная клетка поднимается и опускается в нормальном ритме. Зрачки под закрытыми веками.
Она проверила. Слегка приподняв века, реагирует на свет. Нокаут, но не кома.
Он придет в себя через несколько минут. С головной болью, с рассечениями, с переломом нижней челюсти, который она диагностировала на глаз по характерному смещению подбородка влево. Но придет.
И именно в этот момент, когда профессиональный автоматизм военного агента отступил и Радмила снова стала собой, медсестрой в белом халате, стоящей посреди разгромленного кабинета над бессознательным телом своего начальника, она осознала весь масштаб того, что произошло. Она закрыла глаза и на долю секунды не дольше, чем длится удар сердца, пожалела о том, что сделала. Но эта секунда прошла.
И сожалению, исчезла, уступив место холодному, ясному пониманию. Этот человек схватил ее за волосы, и он получил то, что заслуживал. В этот момент дверь кабинета распахнулась.
На пороге стояли три медсестры. Любова Мирошкина, Ярослава Кудрявцева и пожилая Зинаида Порфирьевна. А за ними маячила коренастая фигура больничного охранника Вакха Тимонина, бывшего милиционера с красным носом и вечно заспанными глазами.
Все четверо застыли в дверном проеме, как застывают люди, ставшие свидетелями автомобильной аварии, с выражением шока, неверия и какого-то болезненного любопытства на лицах. Картина, которая открылась их глазам, была настолько невероятной, настолько противоречащей всему их опыту и представлением о мире, что мозг каждого из них потребовал нескольких секунд, чтобы обработать увиденное и принять его как реальность. Тихомир Ермилов, грозный, всесильный, непобедимый Тихомир Ермилов, перед которым трепетала вся больница, лежал на полу собственного кабинета без сознания, с разбитым лицом, в луже собственной крови, среди опрокинутой мебели и разбросанных документов.
А над ним стояла невысокая, худощавая медсестра с темным хвостом на затылке и разбитыми костяшками пальцев, и в ее серо-зеленых глазах не было ни страха, ни торжества, ни раскаяния, только бесконечная нечеловеческая усталость человека, который слишком хорошо знает, чем заканчиваются подобные истории, и понимает, что самое тяжелое только начинается. Первой полицию вызвала не медсестра и не охранник, а пациентка из 4-й палаты, 70-летняя Пелагея Дормидонтовна Сусанина, женщина с хроническим бронхитом и неукротимым любопытством, которая, заслышав грохот и крики на 4-м этаже, выбралась из кровати, дошлепала в тапочках до сестринского поста и, обнаружив там только пустой стул и остывший чай, решила, что в больнице происходит что-то ужасное, может быть, ограбление, а может быть, террористический акт, потому что по телевизору она недавно видела репортаж о нападении на клинику, и с тех пор жила в состоянии тревожной готовности. Она нашла на посту стационарный телефон, набрала 02, по старой привычке, потому что новый номер 112 никак не мог закрепиться в ее памяти.
Избивчиво сообщила дежурному, что в городской больнице номер 2 кого-то убивают, что она слышала страшные крики и удары, и что ей самой страшно за свою жизнь. Дежурный по отделению полиции Волхова, капитан Елисей Прохоров, мужчина флегматичный и привыкший к ложным вызовам, все же направил на место ближайший наряд, потому что вызов из медицинского учреждения игнорировать было нельзя по инструкции, даже если звонила явно перепуганная бабушка, путающая реальность с телевизионными новостями. Патрульная машина подъехала к больнице через 14 минут, время, за которое на четвертом этаже успело произойти многое.
Охранник Назар Бубенцев, грузный мужчина 56 лет, бывший водитель автобуса, устроившийся на должность охранника исключительно ради спокойной работы и возможности смотреть сериалы на телефоне между обходами, поднялся на четвертый этаж, только после того, как три медсестры одновременно прибежали к нему на вахту с выпученными глазами и сообщили, что в кабинете главврача происходит что-то невообразимое. Когда Бубенцов, задыхаясь от подъема по лестнице, лифт, как всегда, не работал, добрался до кабинета и распахнул дверь, он увидел картину, которая заставила его замереть на пороге с открытым ртом, забыв обо всех своих охранных обязанностях. Ермилов лежал на полу без сознания, с окровавленным лицом среди разбросанных бумаг, опрокинутого стула и обломков настольной лампы….
Обсуждение закрыто.