Если она думает, что отделается выговором, она сильно ошибается». Дом Наларионова положила трубку и посмотрела на Радмилу, которая стояла перед ней, уже переодевшись после ночной смены и готовая идти домой. «Радмила Богдановна», сказала заведующая тихим, сочувственным голосом, «вас вызывает главный врач.
Будьте, будьте осторожны». И в этих последних словах «будьте осторожны» было больше информации о том, что ждала Радмилу за дверью кабинета Ермилова, чем в целой энциклопедии о трудовых отношениях в местных больницах. Кабинет Тихомира Ермилова располагался на 4-м этаже больницы, в самом конце длинного, плохо освещенного коридора, мимо которого сотрудники старались проходить как можно быстрее и тише, словно это был не административный этаж медицинского учреждения, а коридор тюремного блока, в конце которого сидел надзиратель.
Дверь кабинета была массивной, обитой темно-коричневым дерматином, с тяжелой латунной ручкой и табличкой, на которой золотыми буквами было выгравировано «Главный врач ТГ Ермилов». Эта табличка за 12 лет стала символом страха для всего персонала больницы. Увидеть ее означало, что ты вызван на ковер, что тебя ждет крик, унижение и, возможно, увольнение.
За этой дверью не решались проблемы, за ней ломались судьбы. Радмила поднялась по лестнице на 4-й этаж ровно через 18 минут после звонка Ермилова. Она не торопилась, но и не медлила, потому что опоздание дало бы ему лишний повод для гнева.
Она шла по коридору спокойным, размеренным шагом, и со стороны могло показаться, что она идет на обычное совещание, а не на казнь. Но внутри нее уже работал тот механизм, который был вживлен в нее годами военной подготовки. Она автоматически оценивала обстановку, отмечала расположение дверей, ширину коридора, расстояние до лестницы.
Она не ожидала физического столкновения. Она шла признать свою ошибку и принять наказание, но тело бывшего агента военной разведки всегда было готово к тому, к чему разум еще не готов. Она постучала дважды, коротко, по-военному, и, не дожидаясь ответа, открыла дверь.
Кабинет был просторным по меркам провинциальной больницы. Метров 25, может, 30. У дальней стены стоял массивный письменный стол из темного дерева, заваленный бумагами, медицинскими картами и какими-то папками.
За столом висел портрет президента в золоченой рамке, а рядом несколько дипломов и грамот в рамках поменьше. Слева от стола стоял книжный шкаф, забитый медицинскими справочниками, которые, судя по слою пыли, не открывали годами. Справа – стойка для верхней одежды, на которой висело дорогое серое пальто Ермилова и небольшой столик с электрическим чайником, двумя чашками и банкой растворимого кофе.
На полу лежал темно-зеленый ковер, потертый, но все еще способный создать иллюзию кабинетного уюта. Два стула для посетителей стояли перед столом, жесткие, неудобные, намеренно низкие, чтобы сидящий на них человек чувствовал себя маленьким и незначительным рядом с хозяином кабинета, восседающим в высоком кожаном кресле. Ермилов не предложил Радмиле сесть.
Он стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на больничный двор, засыпанный последним, уже грязным апрельским снегом. Его широкая спина, обтянутая белым халатом, была напряжена, плечи подняты, и даже по силуэту было видно, что этот человек находится в состоянии крайнего раздражения, сдерживаемого лишь тонкой пленкой показного спокойствия. Несколько секунд в кабинете стояла тишина, тяжелая, давящая, наполненная тем особым электричеством, которое бывает в воздухе перед грозой.
Радмила стояла у двери, держа руки вдоль тела, и ждала. Она видела подобные сцены раньше не в больнице, а в армии, когда командир вызывал подчиненного для разноса. И знала, что первые секунды молчания являются частью ритуала устрашения, призванного заставить провинившегося нервничать и потерять самообладание.
Она не собиралась терять самообладание. Она совершила ошибку. Она это признавала, и она была готова выслушать любые слова, даже грубые, даже несправедливые.
Она была готова к выговору, к штрафу, даже к увольнению. Но она не была готова к тому, что произошло дальше, потому что то, что сделал Ермилов, выходило за рамки всего, с чем она сталкивалась в своей гражданской жизни и относилась к категории действий, на которые ее тело реагировало раньше, чем разум успевал вмешаться. Ермилов резко повернулся от окна.
Его лицо было багровым, глаза сузились до щелок, а на виске пульсировала толстая вена, которая всегда вздувалась, когда он приходил в ярость. Он сделал три быстрых шага к своему столу, схватил со стола медицинскую карту пациента Белозерова и швырнул ее на пол перед ногами Радмилы. Листы разлетелись веером по темно-зеленому ковру, и один из них, кружась, лег прямо на носок ее белой медицинской туфли.
«Подними», сказал Ермилов. Голос его был тихим, почти шепотом, но в этом шепоте было столько концентрированной злобы, что у любого нормального человека по спине побежали бы мурашки. Радмила не пошевелилась.
Она смотрела ему в глаза, спокойно, прямо, без вызова, но и без страха, и молчала. Это молчание, этот отказ немедленно подчиниться, этот прямой, не мигающий взгляд серо-зеленых глаз привели Ермилова в бешенство сильнее, чем могли бы привести любые слова. Он привык, что женщины перед ним съеживаются, опускают глаза, начинают бормотать извинения, а это стояло перед ним, как стоит солдат перед командиром, и в ее позе не было неграмотной покорности, которую он считал естественной реакцией подчиненного на гнев начальника.
«Ты что, не слышишь? Подними, подними и прочитай, что ты натворила, тупая, безграмотная идиотка!» Голос Ермилова начал набирать громкость, как сирена, которую включают постепенно, от низкого гула до оглушительного воя. Он шагнул к ней, и Радмила почувствовала запах его одеколона, тяжелого, сладковатого, слишком обильно нанесенного, смешанный с запахом пота и чего-то еще, что она безошибочно определила как запах страха, замаскированного агрессией. Она знала этот запах по своей прежней жизни.
Так пахнут люди, которые боятся потерять контроль и потому нападают первыми, чтобы скрыть свою слабость за шумом и яростью. Тихомир Геннадьевич произнесла Радмила ровным, спокойным голосом. «Я признаю свою ошибку.
Я готова понести ответственность. Но я прошу вас разговаривать со мной уважительно». Эти слова, произнесенные без дрожи, без мольбы, с достоинством человека, который уважает себя и требует того же от других, стали последней каплей.
Ермилов не привык, чтобы ему ставили условия. Он не привык, чтобы медсестра, медсестра говорила ему о каком-то уважении. В его картине мира это было таким же абсурдом, как если бы собака потребовала от хозяина извинений за слишком грубый рывок поводка.
То, что произошло в следующие три секунды, навсегда изменило жизни обоих людей, стоявших в этом кабинете. Ермилов, висевший 102 килограмма при росте 183 сантиметра, сделал еще один шаг к Радмиле, вытянул правую руку и схватил ее за хвост волос, за тот самый тугой каштановый хвост, который она каждое утро аккуратно собирала на затылке. Он сжал волосы в кулаке и резко дернул вниз, заставляя ее голову запрокинуться назад, а шею изогнуться под болезненным углом.
Он притянул ее лицо к своему, так близко, что она чувствовала его горячее прерывистое дыхание на своей коже, и прорычал ей прямо в лицо, брызгая слюной. «Ты, тупая безмозглая корова, тебе нельзя доверять даже швабру, не то что шприц. Ты чуть не убила человека, мразь.
Я сгною тебя, слышишь? Я уничтожу тебя». Он продолжал удерживать ее за волосы, тряся ее головой из стороны в сторону, как наказывал бы непослушного ребенка, и в его глазах горело то выражение безнаказанности, которое бывает у людей, привыкших причинять боль без каких-либо последствий. Он был абсолютно уверен, что эта женщина, как и все предыдущие, стерпит, заплачет, сломается и уйдет, а он вернется за свой стол, выпьет кофе и забудет о ней к обеду.
Он ошибся. Он ошибся так страшно, так катастрофически, так непоправимо, как может ошибиться только человек, который всю жизнь путал покорность со слабостью и не знал, что бывают люди, чье молчание и спокойствие не признак беззащитности, а признак силы, ждущей своего момента. В ту секунду, когда пальцы Ермилова впились в ее волосы и боль пронзила кожу головы, внутри Радмилы Чеглаковой произошло то, что на языке военных психологов называется «активацией боевого режима».
Мгновенное, неконтролируемое переключение сознания из гражданского состояния в состояние боевой готовности, при котором тело действует на основе вбитых годами тренировок рефлексов, опережая любые мысли, сомнения и моральные ограничения. Десять лет военной разведки, тысячи часов рукопашного боя, сотни отработанных приемов – все это активировалось в одно мгновение, как активируется пружина, сжатая до предела и внезапно освобожденная. Движение было молниеносным и технически безупречным.
Радмила перехватила правую руку Ермилова, ту, что держала ее за волосы, обеими руками, левой за запястье, правой за локоть. Она провернула его руку против естественного сгиба сустава, одновременно делая шаг вправо и разворачиваясь корпусом. Ермилов, не ожидавший никакого сопротивления, тем более такого профессионального, потерял равновесие.
Радмила использовала его собственный вес и инерцию, выполнив классический бросок через бедро – прием, который она отрабатывала тысячи раз на тренировочных матах, и который выполнила сейчас с той же автоматической точностью, с какой пианист берет аккорд, не глядя на клавиши. Стокилограммовое тело главврача оторвалось от пола, описала дугу в воздухе и с оглушительным грохотом обрушилась на ковер. При падении Ермилов опрокинул один из стульев для посетителей и задел стойку с документами, которая покачнулась и рухнула следом, рассыпав по полу десятки папок, листов и каких-то бланков.
Удар о пол был такой силы, что портрет президента на стене за столом дрогнул и слегка перекосился. Ермилов лежал на спине ошеломленной, с выбитым из легких воздухом и тупо смотрел в потолок, пытаясь понять, что только что произошло. Его мозг отказывался обрабатывать информацию.
Он, главный врач, хозяин этой больницы, человек, перед которым трепещут 200 сотрудников, лежит на полу собственного кабинета, поверженной женщиной, которая весит на 40 килограммов меньше его. Радмила стояла над ним в боевой стойке, ноги на ширине плеч, вес на передней части стоп, руки подняты на уровень груди, корпус слегка развернут, чтобы уменьшить площадь поражения. Это была стойка не медсестры, а бойца, и любой человек с военным опытом, увидев ее в этот момент, мгновенно понял бы, что перед ним профессионал, способный на вещи, которые обычному человеку и не снились.
Ее глаза изменились. Из спокойных серо-зеленых они превратились в холодные, сфокусированные, лишенные какой-либо эмоции глаза человека, который оценивает противника не как личность, а как цель, как объект, который нужно нейтрализовать. Она произнесла слова медленно, четко, с расстановкой.
Каждое слово падало в тишину кабинета, как камень падает в глубокий колодец. Не смей больше никогда ко мне прикасаться. В этих пяти словах не было ни крика, ни истерики, ни угрозы в привычном смысле.
В них была констатация факта, произнесенная голосом человека, который точно знает, на что он способен и не нуждается в том, чтобы это доказывать. Это был голос, которым Радмила Чеглакова когда-то отдавала приказы в горящих зданиях и на простреливаемых улицах. Голос, от которого подчиненные действовали мгновенно, не задавая вопросов, потому что в нем звучала абсолютная, неоспоримая власть человека, прошедшего через ад и вернувшегося обратно.
И Тихомир Ермилов, лежа на полу среди разбросанных бумаг и опрокинутой мебели, впервые в своей жизни почувствовал то, что заставлял чувствовать других на протяжении 12 лет. Настоящий, первобытный, парализующий страх. Страх, который Тихомир Ермилов испытал в те первые секунды после падения, был незнакомым и оттого еще более пугающим чувством.
Он был похож на ощущение человека, который всю жизнь считал себя хозяином большой, послушной собаки и вдруг обнаружил, что держит на поводке волка. Но страх этот продержался недолго, ровно столько, сколько нужно было оскорбленному самолюбию, чтобы вытеснить инстинкт самосохранения и заменить его яростью. Ермилов был крупным, физически сильным мужчиной.
В молодости он занимался тяжелой атлетикой. И хотя с годами мышцы заплыли жиром, под этим жиром все еще скрывалась сила, способная сломать челюсть одним ударом. Он привык быть самым большим человеком в любой комнате.
И эта привычка создала в его голове непоколебимую уверенность в собственном физическом превосходстве, которая не могла быть разрушена одним падением, пусть даже унизительным, пусть даже болезненным. Лежа на полу своего кабинета среди разбросанных бумаг и опрокинутой мебели, он смотрел на стоящую над ним женщину и чувствовал, как ярость поднимается из глубины его существа, затапливая разум горячей темной волной. Она его бросила.
Медсестра. Женщина, которая весила от силы 60 килограммов, бросила его его на пол, как мешок с картошкой. Этого не могло быть.
Это было невозможно. Это было нарушением всех законов его маленькой вселенной, в которой он всегда был наверху, а все остальные внизу. И Ермилов сделал то, что делал всегда, когда реальность не совпадала с его представлениями о мире.
Он решил исправить реальность силой. Он поднялся с пола тяжело, как поднимается медведь, разбуженный посреди зимней спячки. Сначала перевернулся на бок, уперся ладонью в ковер, потом встал на одно колено, потом выпрямился во весь рост.
Его лицо было уже не просто багровым. Оно приобрело тот синевато-красный оттенок, который бывает у людей с повышенным давлением в момент крайнего эмоционального возбуждения, и который любой кардиолог расценил бы как предвестник инсульта. Из разбитой при падении губы на подбородок стекала тонкая струйка крови, но Ермилов не замечал ее.
Он не чувствовал ни боли, ни вкуса крови во рту, потому что все его существо было сконцентрировано на одной единственной мысли уничтожить, раздавить, стереть в порошок эту женщину, которая посмела поднять на него руку. Он издал звук, не крик, не слово, а именно звук, низкий, утробный рев раненого животного, и бросился на Радмилу, выставив вперед обе руки, словно собирался схватить ее за горло и задушить. В этом броске не было ни техники, ни расчета, ни даже примитивного инстинкта бойца.
Это было слепое, неконтролируемое нападение человека, которым управляла не голова, а обида, и который привык решать конфликты не умением, а массой. Радмила увидела его атаку за мгновение до того, как она началась. Увидела по напряжению мышц шеи, по смещению центра тяжести вперед, потому как его правая нога слегка сдвинулась назад, готовясь к толчку.
Десять лет тренировок научили ее читать тело противника, как музыкант читает партитуру. Каждое движение мышцы, каждый наклон корпуса, каждый поворот плеча был для нее нотой, из которых складывалась мелодия будущей атаки. Она знала, что он бросится на нее за полсекунды до того, как он сам это осознал…
Обсуждение закрыто.