тем, кто стоял на самой нижней ступени больничной иерархии и не имел ни связей, ни возможности защитить себя. Ермилов относился к ним с откровенным презрением, которое даже не пытался скрывать. Он называл их «обслугой», «клушами» и «безмозглыми курицами».
И это были еще самые мягкие из его выражений. Когда он был в особенно дурном настроении, а это случалось часто, особенно после ссор с женой или проигрышей в карты, о которых знала вся больница, он мог ворваться на пост медсестры и устроить разнос по любому поводу. За недостаточно чистый пол, за криво стоящую капельницу, за слишком громкий разговор в коридоре.
Однажды он застал медсестру Глафиру Шестопалову за чтением книги во время ночного дежурства. Пациенты спали, вызовов не было, и женщина позволила себе полчаса отдыха. Ермилов вырвал книгу из ее рук, швырнул в мусорное ведро и закричал, что она получает деньги не за то, чтобы читать романчики, а за то, чтобы следить за больными каждую секунду своей смены.
Глафира, женщина 53-х лет, проработавшая в этой больнице 28 лет, дольше, чем Ермилов здесь находился, заплакала прямо на посту. Она написала заявление об увольнении на следующий день, и ни один из ее коллег не попытался ее отговорить, потому что все понимали, работать под руководством Ермилова, значит каждый день подвергаться риску, быть растоптанной морально, и никакая зарплата не стоит этого. За 12 лет правления Ермилова из больницы уволились больше 40 медсестер.
Цифра чудовищная для учреждения, в штате которого их было всего 60. Некоторые уходили тихо, написав заявление по собственному желанию и стараясь не привлекать к себе внимания. Другие уходили со скандалом, хлопая дверями и обещая написать жалобу в министерство, но жалобы либо терялись в бюрократической машине, либо возвращались обратно в больницу с резолюцией разобраться на месте, после чего Ермилов разбирался с жалобщицей так, что та навсегда зарекалась связываться с ним.
Дело было в том, что Тихомир Ермилов за годы работы обзавелся обширными связями в городской администрации. Он регулярно играл в бильярд с заместителем мэра, по социальным вопросам с Авелием Кулебякиным ходил на рыбалку с начальником местного отделения полиции, а его жена, Милослава, была подругой детства жены прокурора Волховского района. Эта невидимая сеть связей делала Ермилова практически неуязвимым.
Любая проверка, любое расследование, любая жалоба, все упиралось в стену из чиновников, которые были заинтересованы в том, чтобы главврач оставался на своем месте и не раскачивал лодку. Были случаи, когда Ермилов переходил границы не только словесного, но и физического насилия. Хотя он никогда не ударил подчиненную кулаком, он был достаточно хитер, чтобы не оставлять следов, за которые можно было бы привлечь к ответственности.
Его излюбленным приемом было схватить провинившуюся медсестру за плечо, сильно сжать и притянуть к себе, глядя ей в глаза с таким бешенством, что женщина начинала дрожать. Иногда он хватал за руку выше локтя и сжимал так, что оставались синяки. Но когда одна из медсестер показала эти синяки мужу и тот пришел разбираться, Ермилов вызвал охрану, заявил, что мужчина угрожает ему и пригрозил вызвать полицию.
Муж ушел ни с чем, а медсестра уволилась на следующий день. Ермилов после этого случая стал еще осторожнее в выборе жертв. Он безошибочно чувствовал, кто будет терпеть, а кто может дать отпор, и нападал только на тех, в чьей беззащитности был абсолютно уверен.
Он выработал безошибочный инстинкт хищника, который выбирает самую слабую добычу в стаде, и этот инстинкт ни разу его не подводил. Ни разу до того январского дня, когда в отдел кадров его больницы пришла устраиваться на работу тихая, немногословная женщина с серо-зелеными глазами и маленьким шрамом над левой бровью. Коллектив больницы к моменту появления Радмилы Чеглаковой представлял собой затравленное, молчаливое сообщество людей, объединенных не профессиональной солидарностью, а общим страхом перед одним человеком.
Медсестры передавали друг другу шепотом информацию о настроении Ермилова, как разведчики передают данные о перемещениях противника. Сегодня не подходи к нему, он с утра черный, опять проиграл в карты, его жена звонила, ругались, сейчас начнет срываться на наших. Они научились становиться невидимыми, когда Ермилов шел по коридору, вжимались в стены, опускали глаза, прятались в процедурных кабинетах.
Это было не рабочее место, а зона выживания, и каждый день проведенный в этих стенах стоил нервов, здоровья и самоуважения. Никто из этих женщин, ни одна, не мог предположить, что однажды найдется человек, который не опустит глаза перед Ермиловым, не вожмется в стену и не заплачет от его крика. Человек, который ответит ударом на удар и покажет главврачу, что не каждую женщину в белом халате можно безнаказанно хватать за волосы.
Этим человеком стала Радмила Чеглокова, и встреча с ней стала началом конца Тихомира Ермилова. Хотя в тот момент он об этом еще даже не догадывался, продолжая жить в своем маленьком мире абсолютной власти, где он был царем, а все остальные бесправными холопами, которых можно топтать, унижать и ломать без каких-либо последствий. Три месяца работы в больнице пролетели для Радмилы Чеглоковой как один длинный, монотонный, но по-своему спокойный сон.
Она втянулась в ритм больничной жизни с той же дисциплинированностью, с какой когда-то втягивалась в ритм военных операций. Только теперь вместо автомата в ее руках был шприц, вместо бронежилета белый халат, а вместо приказов командира – назначения дежурного врача, написанные торопливым, часто неразборчивым почерком на листках медицинских карт. Она работала добросовестно, без нареканий, выполняя все процедуры точно и в срок.
Пациенты терапевтического отделения полюбили ее за спокойный, уверенный голос и за то, что она никогда не торопилась, ставя капельницу или делая укол. В отличие от некоторых медсестер, которые работали на автомате словно на конвейере, Радмила всегда смотрела пациенту в глаза и спрашивала, удобно ли ему, не больно ли, не нужно ли чего. Старшая медсестра Зинаида Порфирьевна, женщина строгая и скупая на похвалу, однажды сказала на утренней пятиминутке, что Чеглокова – одна из лучших новых сотрудниц за последние годы, и что если бы все работали так, как она, больница давно бы получила первую категорию вместо второй.
Эти слова были высшей наградой в устах Зинаиды Порфирьевны, и коллеги посмотрели на Радмилу с уважением, смешанным с легкой завистью. Сама Радмила приняла комплимент молча, коротко кивнув. Она никогда не искала признания.
Ей достаточно было знать, что она делает свою работу хорошо. Но за внешним спокойствием этих трех месяцев скрывалась проблема, о которой Радмила не рассказывала никому. Ее спина, поврежденная во время той злополучной операции в горах, давала о себе знать с каждой неделей все настойчивее.
Долгие смены на ногах по 12, а иногда и по 16 часов подряд превращались в пытку. К концу дежурства боль в пояснице становилась такой острой, что Радмила едва могла наклониться, чтобы поправить одеяло на кровати пациента. Она принимала обезболивающие и бупрофен, кетанал, иногда что-то посильнее, но старалась не превышать дозировку, потому что знала, привыкание к анальгетикам – дорога в один конец.
Кроме боли в спине, ее мучила бессонница, которая преследовала ее еще со времен службы. Она засыпала с трудом, часто просыпалась среди ночи от кошмаров, которых снова падало с той скалы, снова слышала хруст собственного позвоночника, снова видела лица товарищей, склонившихся над ней с выражением ужаса в глазах. Недосыпание накапливалось, как снежный ком, и к апрелю Радмила жила в состоянии хронической усталости, которую она маскировала с помощью крепкого кофе и силы воли, но которая неумолимо подтачивала ее внимание и концентрацию.
23 апреля – день, который разделил жизнь Радмилы на «до» и «после», начался как обычное ночное дежурство. Она заступила на смену в 8 часов вечера, приняв отделение у дневной медсестры Любавы Мирошкиной, молоденькой девушке 23 лет, которая с облегчением вручила ей журнал назначений и убежала домой, на ходу натягивая куртку. В отделении лежало 26 пациентов, почти полная загрузка.
Большинство из них были пожилые люди с хроническими заболеваниями – гипертония, сахарный диабет и шимическая болезнь сердца – хронический бронхит. Состояние всех было стабильным, ночь обещала быть тихой. Радмила обошла палаты, проверила капельницы, раздала вечерние лекарства, измерила давление тем, кому было назначено и заполнила листы наблюдения.
К полуночи отделение затихло, пациенты спали, в коридоре горел только дежурный свет, и единственными звуками были тиканье настенных часов на посту и далекий гул вентиляционной системы. Радмила села за стол, налила себе кофе из термоса и попыталась бороться с тяжестью в веках. Спина ныла тупой, изматывающей болью, и она приняла таблетку кетанала, запив ее остывшим кофе.
В 2 часа 17 минут ночи раздался звонок из приемного отделения. Голос дежурной медсестры Ярославы Кудревцевой звучал встревоженно. К ним привезли скорой помощью 72-летнего мужчину по фамилии Белозеров с тяжелым гипертоническим кризом.
Артериальное давление при поступлении было 230 на 140. Цифры, при которых в любую секунду мог случиться инсульт или инфаркт. Пациента экстренно подняли в терапевтическое отделение, и дежурный врач, молодой терапевт Светогор Лопотников, работавший в больнице всего второй год, осмотрел его и сделал назначение.
Он написал его торопливо от руки на листке назначений в медицинской карте. И этот почерк мелкий, косой, с недописанными буквами и непонятными сокращениями стал одним из звеньев в цепи событий, которые привели к катастрофе. Лопотников назначил два препарата.
Каптаприл 25 миллиграммов сублингвально для экстренного снижения давления и магнезию. 20-процентный раствор сульфата магния. 10 миллилитров внутривенно-капельно.
Он объяснил Радмиле назначение устно, но говорил быстро, потому что его уже вызывали в другую палату, где пожилая женщина жаловалась на боли в груди, и ему нужно было исключить острый коронарный синдром. Радмила осталась одна с пациентом. Белозеров лежал на кровати, тяжело дыша, с багровым лицом и выражением страха в мутных стариковских глазах.
Он бормотал что-то про жену, про то, что ему нужно позвонить, что она будет волноваться. Радмила успокоила его, сказала, что все будет хорошо, и взяла листок назначений. И вот здесь усталость, накопившаяся за недели бессонницы и хронической боли, нанесла свой удар.
Тихий, незаметный, но сокрушительный по последствиям. Она посмотрела на почерк Лопотникова и не смогла разобрать дозировку каптаприла. Цифра 25 была написана так, что ее можно было прочитать и как 25, и как 50.
Хвостик пятерки сливался с двойкой, образуя нечто неопределенное. В нормальном состоянии Радмила перепроверила бы назначения, позвонила бы врачу и уточнила дозу. Это было элементарное правило безопасности, которое вбивают в голову каждой медсестре еще на первом курсе колледжа.
Но в 2 часа ночи, после 6 часов дежурства на ногах с больной спиной, после таблетки обезболивающего, которая слегка затуманивала сознание, и после нескольких недель хронического недосыпания, она приняла решение, о котором будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Она прочитала цифру как 50 и дала пациенту удвоенную дозу каптаприла. Со вторым препаратом произошла обратная ошибка.
Лопотников написал 10 мл раствора магнезии, но из-за его почерка Радмила прочитала 1 нулемлики, то есть в 10 раз меньше необходимой дозы. Она приготовила капельницу с уменьшенным количеством препарата и подключила ее к пациенту, после чего записала время и дозировку в листе наблюдений. Записала именно то, что ввела, а не то, что было назначено, потому что была уверена в правильности своих действий.
Белозеров лежал тихо, его давление начало снижаться. Каптаприл в удвоенной дозе действовал агрессивно, и через 30 минут показатели упали до 160 на 90, что было бы нормально при правильной дозировке, но слишком быстро и резко при введенных 50 мг. Радмила проверила давление, записала цифры и решила, что лечение идет по плану.
Она вернулась на пост, налила еще кофе и позволила себе прикрыть глаза на несколько минут, не заснуть, просто дать глазам отдых. Тишина ночного отделения обволакивала ее, как ватное одеяло, и в этой тишине не было ни единого звука, который мог бы подсказать ей, что она только что совершила двойную ошибку, последствия которой могли стоить человеку жизни. Ошибку обнаружил дежурный врач Святогор Лопотников в четвертом часу утра, когда вернулся проверить состояние Белозерова.
Он взглянул на лист наблюдений, увидел записанные Радмилой дозировки и почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. 50 мг каптоприла – это было слишком много для пожилого человека с нестабильной гемодинамикой, а 1 мл магнезии был каплей в море, которая не могла оказать никакого терапевтического эффекта. Лопотников бросился к пациенту.
Белозеров спал, давление упало до 120 на 70. Для здорового человека это была бы норма, но для хронического гипертоника с привычным давлением под 200 такое резкое снижение грозило ишемией мозга, почечной недостаточностью и целым букетом других осложнений. Молодой врач действовал быстро, скорректировал капельницу, ввел дополнительные препараты для стабилизации давления, подключил кардиомонитор.
К счастью, организм Белозерова оказался крепче, чем можно было ожидать от 72-летнего мужчины. К утру его состояние стабилизировалось, никаких критических последствий ошибка не вызвала. Но Лопатников понимал, что им всем невероятно повезло и что при чуть менее удачном стечении обстоятельств этот пациент мог бы не дожить до утра.
Лопатников разбудил Радмилу, которая все-таки задремала на посту и показал ей листок назначений рядом с ее записями в листе наблюдений. Когда Радмила увидела разницу в цифрах, она побледнела так, что молодой врач на секунду испугался, что ему придется оказывать помощь уже ей. Она молча смотрела на бумаги и в ее серо-зеленых глазах отражалось то выражение, которое бывает у человека, осознавшего масштаб собственной ошибки.
Не гнев, не страх, а глубокое, сосущее чувство вины, от которого хочется провалиться сквозь землю. Она, бывший военный агент, человек, который 10 лет принимал решения, от которых зависели жизни людей, допустила элементарную медицинскую ошибку, какую не допустила бы студентка третьего курса. Лопатников надо отдать ему должное, не стал кричать и ругаться.
Он тихо сказал, что пациент в порядке, что самое страшное не случилось, но что он обязан доложить об инциденте заведующей отделением. Радмила кивнула. Она понимала, что это неизбежно и была готова нести ответственность.
Но ни она, ни Лопатников не могли представить, какой именно формы примет эта ответственность, когда информация дойдет до кабинета на четвертом этаже, кабинета, на двери которого висела табличка с золотыми буквами «Главный врач Т. Г. Ермилов». Утром 24 апреля заведующая терапевтическим отделением Наларионова, пожилая женщина с усталым лицом и вечно потухшими глазами человека, давно смирившегося со своим бессилием, позвонила Ермилову и доложила об инциденте. Она говорила осторожно, подчеркивая, что пациент не пострадал, что ошибка была вовремя обнаружена и скорректирована, и что медсестра Чеглокова хороший добросовестный сотрудник, допустивший ошибку из-за нечитаемого почерка врача и усталости после тяжелого дежурства.
Она надеялась, что Ермилов ограничится выговором и вычетом из премии, стандартной мерой для подобных случаев. Но когда она закончила говорить, в трубке повисла тишина, а затем раздался голос Ермилова, тихий, сдавленный, полный той особой ярости, которая страшнее любого крика. «Скажи ей, чтобы через 20 минут была у меня в кабинете, и передай….
Обсуждение закрыто.