В полдень 14 июня он сел на автобус из Усть-Луги в Таллин, предъявив на границе эстонский паспорт, который был не поддельным, а самым настоящим. Его мать была этнической эстонкой, и Ратибор имел двойное гражданство, о котором не знал ни один из его бывших сослуживцев, кроме Радмилы. Из Таллина он вылетел в Хельсинки, оттуда, в Бангкок, где у него были знакомые из числа бывших военных специалистов, работавших консультантами по безопасности для международных корпораций.
Добрыня покинул страну через сутки. Он поехал на поезде из Города в другую страну, оттуда автобусом в Варшаву, а из Варшавы в Стамбул, где его ждал знакомый, готовый предоставить ему работу и жилье на первое время. Радмила уходила последней, как капитан, который покидает тонущий корабль после всех членов экипажа.
Она вернулась в свою квартиру, собрала немногочисленные вещи, достала из тайника за вентиляционной решеткой тетрадь в клетку и сожгла ее на кухонной плите, лист за листом, глядя, как огонь пожирает схемы, маршруты, списки и временные графики, превращая их в хлопья черного пепла. Затем она протерла квартиру от отпечатков пальцев методично, комната за комнатой, поверхность за поверхностью, хотя понимала, что ее отпечатки и так есть в базе данных полиции после ареста в апреле. Но привычка к чистоте следов была сильнее логики.
Это была часть ритуала, часть того процесса превращения из гражданского лица обратно в тень, в призрак, в человека без имени и адреса. Вечером 15 июня Радмила Чеглокова вылетела из аэропорта с рейсом на Стамбул, предъявив на паспортном контроле загранпаспорт на имя Дарины Вороновой. Документ, изготовленный тем же мастером из города, который делал паспорт для Ратибора, но на этот раз работа была ювелирной.
Биометрические данные, электронный чип, водяные знаки, все было безупречным. Пограничник, молодой парень лет 25 в зеленой форме, посмотрел на паспорт, посмотрел на Радмилу, провел документ через сканер и, не увидев на экране никаких тревожных сигналов, поставил штамп и вернул паспорт с дежурной фразой «Счастливого пути!». Радмила взяла паспорт, прошла через стеклянные двери в зону вылета и ни разу не оглянулась.
Ни на прощание со страной, ни от страха, ни от сомнений. Она шла вперед с той же спокойной, размеренной походкой, с которой когда-то шла по коридору четвертого этажа больницы к кабинету Ермилова. Только теперь она шла не к чужой двери, а от нее.
От всего, что было. От всей своей прежней жизни. В ее дорожной сумке лежало треть от двух миллионов.
Шестьсот шестьдесят шесть тысяч, конвертированных в доллары и евро через три обменных пункта в разных районах Города. Остальные деньги уже были у Добрыни и Ратибора. Каждый получил свою долю, как было оговорено.
И каждый исчез в своем направлении, унося с собой не только деньги, но и тайну, которую они хранили так же надежно, как хранили друг друга под огнем в горячих точках, где единственной валютой было доверие о единственным законам, верность тем, с кем делишь окоп. Самолет оторвался от взлетной полосы в двадцать один час тридцать минут по столичному времени, и Радмила, глядя в иллюминатор на удаляющиеся огни города, позволила себе первую за два месяца улыбку, тонкую, едва заметную, похожую не на радость, а на глубокий выдох после задержанного на невыносимо долгое время дыхания. Тихомир Ермилов обратился в полицию только шестнадцатого июня, через три дня после того, как положил спортивную сумку с двумя миллионами в ячейку камеры хранения на автовокзале Волхова.
Три дня, семьдесят два часа. Он просидел в своей квартире на улице Ветряной, не выходя, не ев, почти не двигаясь, глядя на телефон, который лежал на журнальном столике перед ним экраном вверх, как черное зеркало, в котором отражался потолок гостиной и его собственное осунувшееся до неузнаваемости лицо. Он ждал звонка.
Он ждал его с тем иррациональным отчаянным упорством, с которым умирающий от жажды в пустыне продолжает идти к горизонту, уже понимая, что мираж, который он принимал за оазис, всего лишь колебания раскаленного воздуха над песком. Первые сутки он убеждал себя, что похитителям нужно время, чтобы пересчитать деньги, убедиться, что за ними нет слежки, организовать безопасное освобождение заложников. Вторые сутки он начал звонить на тот номер, с которого получил фотографию, но номер был отключен.
И механический женский голос автоответчика, произносивший одну и ту же фразу «абонент недоступен или находится вне зоны действия сети», стал для него звуковым эквивалентом пытки, каждое повторение которой забивало еще один гвоздь в крышку гроба его надежды. На третьи сутки, в четыре часа утра, сидя на полу ванной комнаты, он не помнил, как оказался там. Тихомир Ермилов наконец осознал то, что его подсознание знало уже давно.
Его обманули. Деньги забрали, а семью не вернули и не вернут. Он отдал все, что имел и получил взамен пустоту.
Абсолютную, бездонную, воющую пустоту, которая заполнила его квартиру, его жизнь, его будущее, как заполняет океанская вода трюм тонущего корабля, не оставляя ни одного кармана воздуха, ни одного шанса на спасение. Он приехал в отделение полиции Волхова в 9 часов утра 16 июня, небритый, в мятой рубашке, с красными от бессонницы глазами и запахом несвежего тела, который он даже не замечал. Дежурный офицер, лейтенант, молодой парень, привыкший к пьяным дракам и мелким кражам, посмотрел на главного врача городской больницы с тем выражением растерянности, которое появляется на лице человека, увидевшего знакомую вещь в совершенно неожиданном месте.
Ермилова в Волхове знали все, и вид его, раздавленного, дрожащего, едва способного связать два слова, был настолько невероятным, настолько противоречащим его привычному образу всемогущего хозяина больницы, что лейтенант на несколько секунд забыл, что нужно делать и просто смотрел на него, как смотрят на автомобильную аварию, с ужасом и невозможностью отвести взгляд. Ермилов сел на стул перед дежурным столом и начал рассказывать, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, путая даты и имена, то и дело замолкая, чтобы сглотнуть ком в горле, который мешал ему говорить. Он рассказал о звонке, о фотографии, о требовании выкупа, о двух миллионах в спортивной сумке, о камере хранения на автовокзале, о трех днях ожидания, которые превратили его жизнь в ад.
Лейтенант слушал, записывал и с каждой минутой бледнел все сильнее, потому что понимал, это дело, не пьяная драка и не украденный велосипед, это похищение людей с целью выкупа, дело, которое выходит далеко за пределы компетенции районного отделения полиции и которое неизбежно привлечет внимание областного управления, следственного комитета и, возможно, федеральных структур. Следствие было возбуждено в тот же день по статьям 126 похищения человека и 163 вымогательства уголовного кодекса страны. Дело вел старший следователь Волховского межрайонного следственного отдела Демьян Ярополкович Чудинов, мужчина 48 лет, худой, сутулый, с вечно усталым лицом и привычкой барабанить пальцами по столу, когда он думал…
Обсуждение закрыто.