Главврач дернул медсестру за волосы, не зная, кем она была на самом деле. Зима в Волхове в тот год выдалась особенно суровой. Уже с середины декабря город накрыло плотным серым одеялом низких облаков, из которых почти непрерывно сыпался мелкий колючий снег.
Температура по ночам опускалась до минус 28, и улицы пустели задолго до наступления темноты. Фонари на проспекте, главной улице города, горели тускло, словно у муниципальных служб не хватало средств даже на то, чтобы поддерживать освещение на полную мощность. Городская клиническая больница №2 стояла на углу улицы Цветочной и переулка Больничного.
Приземистое четырехэтажное здание из бурого кирпича, построенное еще в 70-х годах прошлого века. Фасад давно нуждался в ремонте. Штукатурка местами осыпалась, обнажая кладку, а над главным входом висела выцветшая вывеска с гербом города.
Внутри, впрочем, было чисто и даже уютно. Старшая медсестра Зинаида Порфирьевна следила за порядком с маниакальной дотошностью, и горе было тому, кто оставлял немытую кружку на посту или забывал сменить бахилы при входе в палату. Именно сюда, в это непримечательное учреждение на окраине небольшого города, январским утром 2024 года пришла устраиваться на работу женщина, которой суждено было перевернуть жизнь этой больницы.
И нескольких человек в ней с ног на голову. Радмила Чеглокова появилась в отделе кадров ровно в 8 часов утра, когда за окнами еще стояла непроглядная январская тьма. На ней было простое серое пальто, черные сапоги на невысоком каблуке и темно-синий шарф, плотно обмотанный вокруг шеи.
На вид ей можно было дать лет 30, может чуть больше, на самом деле ей было 34. Лицо у нее было скулостое, с четко очерченными скулами и подбородком, что придавало ей выражение какой-то природной решимости, даже когда она просто молча сидела и ждала своей очереди. Волосы, темнокаштановые, густые, слегка вьющиеся, были собраны в тугой хвост на затылке, открывая высокий лоб и небольшой шрам над левой бровью.
Этот шрам она обычно прикрывала челкой, но в то утро торопилась и не стала возиться с укладкой. Глаза у Радмилы были необычного цвета, серо-зеленые, с тонкими золотистыми вкраплениями вокруг зрачка и обладали странным свойством. Когда она смотрела на собеседника, у того возникало ощущение, что эта женщина видит гораздо больше, чем говорит.
Это был взгляд человека, привыкшего наблюдать, анализировать, запоминать каждую деталь. Взгляд, который выдавал в ней нечто большее, чем просто медицинскую сестру с дипломом провинциального колледжа. Кадровичка Нелли Аркадьевна, полная женщина с химической завивкой и очками на цепочке, приняла у Радмилы документы и принялась их изучать с тем особым выражением бюрократического сомнения, которое свойственно всем работникам отделов кадров больниц.
Трудовая книжка выглядела тонкой. Всего две записи. Медицинский колледж в городе, затем три года работы медсестрой в частной клинике «Аскулап» в Кировограде.
Характеристика с последнего места работы была положительной, но сдержанной. Диплом, сертификат и повышение квалификации, справка об отсутствии судимости, все было в порядке. Нелли Аркадьевна подняла взгляд поверх очков и спросила, почему молодая женщина решила перейти из частной клиники в государственную больницу, да еще и в таком небольшом городе.
Радмила ответила спокойно, без заминки, заранее подготовленной историей. Устала от коммерческой медицины, хочет помогать обычным людям, к тому же в Волхове у нее живет дальняя родственница, тетя со стороны матери, и она хотела бы быть ближе к ней. Кадровичка кивнула, сделала пометку в анкете и сказала, что в терапевтическом отделении как раз есть вакансия.
Ставка и треть. Ночные дежурства через двое суток на третий. Зарплата 32 тысячи до вычета налогов.
Радмила согласилась, не торгуюсь. И в этот момент Нелли Аркадьевна решила, что новая сотрудница, пожалуй, неплохая, скромная, немногословная, без капризов. Но настоящая биография Радмилы Чеглаковой отличалась от той, что значилась в ее аккуратно оформленных документах, так же сильно, как боевой вертолет отличается от прогулочного катера.
Она родилась в 1990 году в поселке Каменка в семье военного инженера и школьной учительницы. Отец, Богдан Чеглаков, служил на одном из закрытых оборонных предприятий и с детства приучал дочь к дисциплине, физическим нагрузкам и самостоятельности. В 10 лет Радмила бегала кроссы наравне с мальчишками из соседних домов, в 12 освоила основы самбо в секции «При доме офицеров», а в 14 выиграла областные соревнования по рукопашному бою среди юниорок.
Когда ей исполнилось 18, она не стала поступать в университет, как мечтала ее мать, а подала рапорт о зачислении в учебный центр подготовки специалистов военной разведки. Мать плакала, отец молча подписал согласие. Он понимал, что дочь унаследовала его характер и переубедить ее невозможно.
Следующие 10 лет жизни Радмилы были засекречены. Она прошла полный курс подготовки, рукопашный бой в нескольких системах, включая армейский вариант и специальную методику, разработанную для женщин-оперативников, владение холодным и огнестрельным оружием, минно-подрывное дело на уровне сапера, тактическая медицина, включая полевую хирургию, психологическая подготовка к допросам и методы противодействия вербовке, радиоэлектронная разведка и основы шифрования. Она была одной из семи женщин в своем потоке и единственной, кто прошел все этапы отбора без единого пересдачи.
Ее инструктор по рукопашному бою, полковник по фамилии Греков, однажды сказал, что у Чеглаковой удар поставлен лучше, чем у половины курсантов мужчин, и что ей не хватает только килограммов, но она компенсирует это скоростью и точностью. За время службы Радмила побывала в нескольких горячих точках, о которых она не имела права рассказывать даже родителям. Она видела вещи, которые навсегда изменили ее восприятие мира, и человеческую жестокость, и невероятное мужество, и ту особую тишину, которая наступает после боя, когда дым рассеивается и становится ясно, кто выжил, а кто нет.
Служба закончилась внезапно и болезненно. Во время одной из операций в горной местности Радмила получила компрессионный перелом двух поясничных позвонков при падении с высоты. Она провела четыре месяца в военном госпитале, перенесла две операции и долгий курс реабилитации.
Врачи сказали, что она сможет ходить и жить полноценной жизнью, но вернуться к активной боевой службе уже не сможет. Позвоночник не выдержит нагрузок прыжков с парашютом, длительных марш-бросков и рукопашных схваток. Для Радмилы это был удар страшнее любого физического ранения.
Армия была не просто работой, она была ее идентичностью, ее смыслом, ее семьей. Товарищи по подразделению были ближе, чем родные по крови, а ощущение принадлежности к чему-то большему, чем ты сам, давало ей силы, которых не могли дать ни деньги, ни комфорт. И вот теперь все это было отнято одним неудачным приземлением на каменистый склон.
Демобилизация далась ей тяжело. Первые полгода она жила у матери в каменке, почти не выходя из дома. Отец к тому времени уже умер, сердечный приступ в 57 лет, и мать осталась одна в большом доме.
Радмила пыталась найти себя в гражданской жизни, но все казалось ей мелким и бессмысленным после того, что она пережила. Она устроилась охранником в торговый центр, но уволилась через месяц, не могла выносить тупость начальства и бессмысленность работы. Попробовала стать инструктором по фитнесу, но спина не позволяла показывать упражнения в полную силу.
Тогда она вспомнила, что во время службы проходила курс тактической медицины, и что ей всегда нравилось помогать раненым товарищам. Она поступила на ускоренный курс медицинского колледжа, используя свои военные льготы, и через два года получила диплом медицинской сестры. Работа в частной клинике в Кировограде дала ей практический опыт, и впервые за долгое время Радмила почувствовала, что может жить нормальной жизнью, без оружия, без приказов, без постоянной готовности к бою, но военное прошлое невозможно стереть, как невозможно стереть татуировку, набитую раскаленной иглой на живую кожу.
Оно проявлялось в мелочах, которые обычный человек никогда бы не заметил, но которые для опытного глаза были бы очевидны, как маяк в ночи, в том, как Радмила автоматически оценивала каждое помещение, в которое входило, выходы, окна, потенциальные укрытия, расстояние до ближайшего тяжелого предмета, который можно использовать как оружие, в том, как она ходила бесшумно, на полусогнутых, перенося вес на переднюю часть стопы, словно в любую секунду готовая к рывку или уклонению, в том, как она спала, чутко просыпаясь от малейшего звука, и всегда лицом к двери, никогда спиной к входу. Она по-прежнему каждое утро делала зарядку по армейскому образцу, отжимания, приседания, растяжка, серия ударов по воображаемому противнику, все, что позволяла поврежденная спина. Она по-прежнему могла обезоружить вооруженного человека за три секунды и знала 12 способов нейтрализовать противника голыми руками, не оставляя при этом следов.
Но об этом не знал никто в больнице Волхова, ни коллеги, ни пациенты, ни администрация. Для окружающих она была просто Радмила, тихая исполнительная медсестра с чуть необычным взглядом серо-зеленых глаз и маленьким шрамом над левой бровью, о происхождении которого она никогда не рассказывала, отшучиваясь историей про детские качели. Персонал принял ее без особого энтузиазма, но и без враждебности.
В больнице вечно не хватало рук, текучка кадров была чудовищной, и любой новый сотрудник, готовый работать за 32 тысячи в месяц, был на вес золота. Радмила быстро влилась в коллектив, запомнила имена всех пациентов своего отделения и особенности каждого из них, научилась варить крепкий чай именно так, как любила старшая медсестра Зинаида Порфирьевна. Два пакетика на стакан, три минуты заваривания, ложка меда вместо сахара, и даже завоевала расположение самых капризных бабушек в третьей палате, которые считались совершенно неуправляемыми и доводили до слез предыдущих медсестер.
Никто, ни одна живая душа в этом здании из бурого кирпича, не подозревал, что рядом с ними, в белом халате и со стетоскопом на шее, работает бывший агент военной разведки, прошедшая через настоящий огонь и настоящую кровь, способная убить человека одним точным ударом и исчезнуть без следа, раствориться в ночи, словно ее никогда не существовало на этом свете. И меньше всего об этом подозревал главный врач больницы Тихомир Ермилов. Грузный, самодовольный человек с повадками мелкого тирана, который в те январские дни еще не знал, даже не мог вообразить, что его многолетняя привычка унижать подчиненных, хватать их за волосы и называть тупыми, однажды обойдется ему дороже, чем он мог себе представить в самом страшном, самом жутком своем кошмаре.
Тихомир Ермилов родился в 1972 году в городе Тихвине, в семье, которая по меркам провинции считалась весьма благополучной. Его отец, Гордей Ермилов, занимал должность заместителя директора местного деревообрабатывающего комбината, человек партийный, жесткий, привыкший командовать и не терпевший возражений. Мать, Феодора Ермилова, работала бухгалтером в том же комбинате и всю жизнь прожила в тени мужа, не смея ему перечить даже в мелочах.
Маленький Тихомир рос в атмосфере, где главным законом была сила, а главной добродетелью — подчинение старшему. Отец никогда не бил его, в этом не было необходимости, потому что одного тяжелого взгляда Гордея Ермилова хватало, чтобы мальчик замолкал на полусловии и опускал глаза. Но именно этот взгляд, холодный, давящий, не допускающий ни малейшего сомнения в собственной правоте, Тихомир впитал в себя, как губка впитывает воду и пронес через всю жизнь.
Он не осознавал этого, но с годами стал точной копией своего отца, человеком, который путал уважение со страхом и искренне верил, что подчиненные существуют для того, чтобы выполнять приказы, а не для того, чтобы иметь собственное мнение. В школе Тихомир учился хорошо, но не блестяще. Ему не хватало той искры любопытства, которая отличает по-настоящему талантливых людей.
Зато у него была железная усидчивость, унаследованная от матери, и непоколебимая уверенность в собственном превосходстве, унаследованная от отца. Он поступил в медицинский институт не потому, что мечтал лечить людей, а потому, что профессия врача давала статус, власть и возможность командовать. Уже на первом курсе он понял, что медицина – это идеальная среда для человека с его характером.
Здесь существовала жесткая иерархия, здесь младший персонал обязан был беспрекословно подчиняться старшему, и здесь ошибка подчиненного могла стать удобным поводом для публичного унижения. Тихомир не был плохим студентом. Он добросовестно учил анатомию, фармакологию, терапию и хирургию.
Сдавал экзамены на четверки и пятерки. Проходил практику в городских больницах. Но даже его однокурсники замечали, что Ермилов относится к пациентам с какой-то механической отстраненностью, словно перед ним не живые люди с их болью и страхами, а неисправные механизмы, которые нужно починить и отправить дальше.
Он никогда не задерживался у постели больного дольше, чем требовалось для осмотра, никогда не спрашивал, как тот себя чувствует, никогда не улыбался детям в педиатрическом отделении. Медицина для него была не призванием, а инструментом. Инструментом власти и контроля.
После окончания института Ермилов вернулся в родную область и устроился терапевтом в районную больницу города Волхова. Шел 1997 год. Время, когда наша медицина переживала один из самых тяжелых периодов в своей истории.
Зарплаты задерживали месяцами. Оборудование выходило из строя и не заменялось. Лекарств не хватало.
А врачи увольнялись десятками, уходя в коммерцию, торговлю, куда угодно, лишь бы прокормить семью. В этих условиях Ермилов оказался одним из немногих, кто остался не из благородства, а из расчета. Он понимал, что кадровый голод рано или поздно откроет ему дорогу наверх и не ошибся.
За 10 лет он прошел путь от рядового терапевта до заведующего отделением. А в 2012 году, когда прежний главврач вышел на пенсию, Ермилов занял его кресло. Ему было 40 лет и он, наконец, получил то, к чему шел всю свою карьеру.
Абсолютную власть в пределах одного учреждения. Четырехэтажное здание из бурого кирпича стало его королевством, а 200 с лишним сотрудников его подданными. С первых же дней на посту главврача Тихомир Ермилов дал понять, что стиль управления в больнице изменится радикально.
Он ввел систему штрафов за любые, даже самые незначительные нарушения, за опоздание на смену на 3 минуты, вычет из премии, за неправильно заполненную карту, выговор с занесением, за жалобу пациента, разбирательство в его кабинете, которое неизменно заканчивалось криком и унижением виновного. Ермилов проводил утренние планерки в стиле военных совещаний. Он стоял во главе длинного стола, а заведующие отделениями сидели по обе стороны, не смея поднять глаза.
Он задавал вопросы резким, отрывистым голосом, и горе было тому, кто не мог ответить мгновенно и четко. Однажды молодой хирург Эразм Полуянов, только что закончивший ординатуру, позволил себе не согласиться с Ермиловым по поводу тактики лечения пациента с острым панкреатитом. Ермилов замолчал, медленно повернул голову в сторону Полуянова и произнес таким тоном, от которого у присутствующих похолодело в груди.
«Когда я захочу услышать мнение мальчишки, который вчера научился отличать скальпель от ножа для масла, я специально об этом попрошу. А пока молчи и слушай старших». Полуянов побледнел, опустил голову и больше никогда не высказывал своего мнения на планерках.
Через полгода он уволился и уехал работать в город, где, по слухам, стал успешным хирургом в частной клинике. Но Ермилову было все равно. Для него уход сотрудника означал лишь то, что слабый элемент удален из системы.
Особенно тяжело приходилось медсестрам и санитаркам,…
Обсуждение закрыто.