— спросил он тихо, пока Виталик пересчитывал пачки денег в переговорной. — Квартира с историей, видно. Жалко такую отдавать.
— Уверен, — солгал я. — Хочу поближе к природе. Старость, знаете ли.
Виталик сиял. Он был похож на кота, который не просто съел сметану, а упал в чан с ней.
— Все, батя! — хлопнул он меня по плечу, когда мы вышли из банка с тяжелой сумкой. — Теперь заживем. Теперь мы короли.
Мы поехали к ним, в ту самую «однушку» на Троещине. Я вошел в квартиру, и меня накрыло. Запах. Запах чужого, неуютного быта. В прихожей валялась обувь, на вешалке гора курток, в углу кошачий лоток, который давно не убирали.
— Ну, располагайся! — Виталик широким жестом указал на кухню. — Вот твои хоромы. Кресло я разложил, спальник там, подушка. Нормально, по-походному.
Он внес сумку с деньгами в комнату и закрыл дверь. Я остался на кухне размером шесть квадратных метров. Я сел на краешек старого, продавленного кресла-кровати.
За окном шумел проспект, бесконечный поток огней. На столе стояла грязная кружка с присохшим ободком кофе. Я вдруг физически ощутил, как моя жизнь сжалась до размеров этого кресла. У меня не было своего угла, не было своего шкафа. Мои вещи, пара чемоданов, стояли в коридоре, мешая проходу.
— Ты бы чемоданы на балкон вынес! — крикнул Виталик из комнаты. — Спотыкаемся!
Я встал и покорно потащил чемоданы на балкон. Там было холодно и сыро. Там валялись старые шины, банки с краской, сломанные лыжи. Теперь там лежала и моя жизнь.
Вечером того же дня я услышал их разговор. Стены в панельных домах тонкие, как бумага.
— Виталь, ну зачем наличкой? — шептала Надя. Голос у нее был испуганный. — Это же опасно! Десять миллионов дома держать!
— Дура ты, Надька! — голос Виталика был пьяным и властным. — Какая опасность? Сейф надежный, я на заказ брал. А в банке они бы засветились. Сейчас время мутное, цифровой концлагерь. А кэш — это свобода. Завтра же начну землю оформлять. Участок в Конча-Заспе, прикинь? Мужик горит, ему валить из страны надо. Скидывает за бесценок. Мы этот участок через месяц столкнем в три конца.
— А папа? — тихо спросила Надя. — Ты же обещал квартиру ему.
— Обещанного три года ждут, — хохотнул Виталик. — Перебьется старый, много ли ему надо? Тарелка супа да телевизор. Пусть радуется, что не в доме престарелых пока. Хотя, я тут узнавал, есть варианты…
Меня словно кипятком ошпарило. Я лежал на кресле, накрывшись колючим пледом, и кусал губы, чтобы не закричать. Значит, так. Значит, не было никакой новостройки. Не было никакого «вместе». Был план. План по утилизации старика.
Я встал, подошел к окну. Десятый этаж. Внизу чернота двора. Была мысль открыть окно и шагнуть. Просто шагнуть и закончить этот фарс. Галя бы меня там встретила, пожурила бы, конечно, за слабость.
Но тут на кухню вошла Надя. Она была в ночной рубашке, босая, волосы растрепаны. Она увидела, что я стою у окна, и замерла. В свете фонаря я увидел ее лицо. На нем не было того безразличия, которое она демонстрировала при муже. На нем была мука. Она подошла ко мне вплотную, взяла мои руки в свои. Ее ладони были ледяными. Она посмотрела на дверь в комнату, убедилась, что та закрыта, и прижалась губами к моему уху.
— Папа! — еле слышно прошептала она. — Потерпи. Пожалуйста, потерпи. Я придумаю что-нибудь. Я клянусь тебе. Не делай глупостей.
— Надя! — Я посмотрел ей в глаза. — Ты знала?
Она зажмурилась, и по щекам потекли слезы.
— Я не знала про землю. Я думала, он правда хочет квартиру купить. Он меня запутал, папа. Он страшный человек. Я боюсь его.
В этот момент дверь комнаты распахнулась. На пороге стоял Виталик. В трусах, с банкой пива в руке.
— Чего шепчетесь? — рявкнул он. — Заговор готовите?
Надя мгновенно отпрянула от меня, вытерла слезы, лицо стало маской.
— Папе воды налить хотела, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — У него давление поднялось.
— Давление! — передразнил Виталик. — Таблетки пей, дед. И спать ложись. Завтра день тяжелый. Землю едем смотреть. Я тебя возьму, чтобы ты не думал, что я тебя кидаю. Оформим на тебя, раз ты такой недоверчивый.
Он врал. Я видел это по его глазам. Но я кивнул.
— Хорошо, Виталий. Спокойной ночи.
На следующий день мы поехали смотреть землю. Это был пустырь за Окружной, заваленный мусором, рядом с ЛЭП.
— Вот! — Виталик обвел рукой пейзаж постапокалипсиса. — Перспектива! Тут скоро метро будет. Цены взлетят до небес.
Я смотрел на ржавые остовы машин, на грязный снег, на линии электропередач, гудящие над головой. Это была могила. Моя могила…
Обсуждение закрыто.