Как только дверь за ним закрылась, Надя преобразилась. Она не стала плакать. Она не стала извиняться. Она включила музыкальный центр на полную громкость. Какая-то попса долбила басами так, что вибрировали стекла. Она подбежала ко мне, прижала палец к губам. Потом схватила большой черный мешок для мусора.
— Папа, сиди и молчи, — прошептала она мне на ухо, перекрывая музыку. — Ничего не спрашивай.
Она начала метаться по квартире. Открыла сейф (она знала код) и начала выгребать оттуда все. Не вещи. Она доставала деньги. Пачки денег. И швыряла их в мусорный мешок. Сверху накидала каких-то тряпок, старых газет, пустых коробок из-под обуви. Я смотрел на это, ничего не понимая. Потом она выключила музыку. Лицо ее снова стало каменным, злым.
— Собирайся! — крикнула она уже вслух, специально для «умного дома». — Я не намерена больше терпеть твои выходки!
Она вытолкала меня в подъезд, всучила этот мешок. И тут из лифта вышел вернувшийся Виталик — он забыл документы. Сцена на лестнице была импровизацией, великой импровизацией моей дочери.
Я открыл глаза. Сигарета догорела до фильтра и обожгла пальцы. Я вздрогнул, бросил окурок в пепельницу. На улице начиналась метель. Снежинки падали на лобовое стекло «Нивы» и тут же таяли, превращаясь в слезы. Я снова посмотрел на черный мешок, лежащий на заднем сиденье. Неужели?
Сердце заколотилось где-то в горле. Я потянулся назад, схватил мешок, рванул скотч. В нос ударил запах старой бумаги и банковской краски. Среди скомканных газет и старого тряпья лежали они — кирпичи. Тысячные. Много. А сверху, в вырванной школьной тетради, листок в клеточку, сложенный треугольником. Я развернул его дрожащими пальцами. Почерк Нади был торопливым, рваным, буквы прыгали.
«Папочка родной, прости меня. Я не знала, как сказать. Он поставил везде камеры и прослушку. Он угрожал, что если я пикну, он сделает с тобой что-то страшное, подстроит аварию или отравит. Он страшный человек, папа. Я подала на развод тайком через «Дію». Это все деньги, что были в сейфе. Забирай их и уезжай. Срочно. Езжай к тете Вале в деревню, он туда не сунется. Он городских боится, там участковый твой друг. Я приеду, как только смогу вырваться. Я люблю тебя. Не считай меня предательницей. Беги».
Я перечитал записку дважды. Потом трижды. Горло перехватило спазмом. Слезы — горячие, злые, мужские слезы — потекли по щекам, застревая в щетине. Она не предала. Моя девочка. Моя Наденька. Она переиграла его. Она спасла меня. Я вытер лицо рукавом старого пуховика. Посмотрел на окна девятого этажа. Там горел свет. Я представил, как Виталик сейчас открывает сейф, как он видит пустоту, как он начинает метаться, словно крыса в бочке. Злость прошла. Осталась холодная, звенящая решимость.
Я повернул ключ в замке зажигания. «Нива» чихнула, кашлянула, но завелась, довольно заурчав мотором. Старый конь борозды не испортит. Я включил первую передачу.
— Ну что, Виталий? — сказал я тихо, выруливая со двора в снежную мглу. — Шах и мат тебе, бизнесмен хренов.
Впереди была дорога. Долгая, зимняя дорога. Но теперь я знал, куда еду. И я знал, что меня там ждут.
Дорога из города была похожа на бегство через чистилище. Снегопад усиливался, превращая Житомирскую трассу в белое колышущееся полотно. Дворники «Нивы» работали на пределе, с натужным скрипом счищая налипший мокрый снег, но я почти не видел дороги. Я ехал на инстинктах, на мышечной памяти водителя с сорокалетним стажем. В зеркалах заднего вида тонули огни мегаполиса. Желтые, красные, хищные.
Меня трясло. Адреналин, который хлынул в кровь после прочтения записки, начал отступать, уступая место ледяному страху. Семь или восемь миллионов гривен лежали сзади в черном мусорном мешке. Это не просто деньги. Это приговор, если меня сейчас остановит полиция. Как объяснить патрульному, почему пенсионер везет в багажнике горы налички в компании с грязными тряпками?
Чтобы не сойти с ума от этих мыслей, я заставил себя думать о прошлом. Память — странная штука. Она услужливо подсовывала мне картинки того, как мы с Галей жили. Небогато, но достойно. Как копили на кооператив, как доставали стенку, как радовались первой машине. Мы жили будущим. Вот выйдем на пенсию — поедем в Карпаты. Вот Надя выйдет замуж — заживем для себя. Вот дачу достроим — будем там все лето сидеть, чай с мятой пить. Синдром отложенной жизни. Мы все откладывали счастье на потом. В сервант. Как хрустальные бокалы, которые достают только по праздникам. А праздник так и не наступил. Пришли похороны.
Я вспомнил тот день, когда Виталик впервые появился в нашем доме. Пять лет назад. Надя привела его знакомиться.
— Папа, мама, это Виталий. Он предприниматель.
Виталик тогда был другим. Или казался другим. Он был одет в дешевый костюм, который топорщился на плечах. Принес торт «Киевский» и бутылку коньяка «Закарпатский». Он много улыбался, сыпал комплиментами Гале, называл меня по имени-отчеству с подчеркнутым уважением.
— Я, Павел Петрович, человек простой, — говорил он тогда, наливая мне рюмку. — Звезд с неба не хватаю, но семью обеспечу. Руки есть, голова на месте. Главное — крутиться. Сейчас время такое. Кто не крутится, того съедают.
Мне он не понравился сразу. Было в нем что-то скользкое, как у привокзального таксиста, который называет цену в три раза выше счетчика, но улыбается тебе в лицо. Галя, добрая душа, тогда шикнула на меня:
Обсуждение закрыто.